Архив потерянных детей

В предисловии говорится, что «Элегии потерянным детям» в оригинале написаны на итальянском языке Эллой Кампосанто и переведены на английский язык Аретой Клиаре. Говорится, что это единственное литературное произведение Кампосанто (1928–2014), которая, возможно, писала его на протяжении нескольких десятков лет, и что оно написано по мотивам реального исторического события – крестового похода детей, когда десятки тысяч детей одни отправились через всю Европу и дальше за пределы в 1212 году (хотя историки придерживаются разных мнений относительно большинства главных подробностей конкретно этого крестового похода). У Кампосанто «крестовый поход» происходит, как можно предположить, в не очень отдаленном будущем, а места, по которым идут дети, вероятно, можно отнести к Северной Африке, Ближнему Востоку и Южной Европе или к Центральной и Северной Америке (например, дети едут сверху на gondolas, а в Центральной Америке это слово употребляется в значении «товарный полувагон»). В конце концов, набегавшись и, видимо, заскучав, девочка приходит посидеть рядом со мной под кедром, тогда я закрываю книжицу и убираю к себе в сумку. Я стараюсь прогнать мысли о прочитанном, чтобы целиком посвятить себя девочке. Пока мальчик и его отец заканчивают собирать звуки, мы с девочкой успеваем попрактиковаться в гимнастике: колесо, стойки на руках, кувырки вперед.

Мы выходим с кладбища далеко за полдень и тут же решаем найти где-нибудь поблизости место для отдыха. В машине мальчик отключается через считаные минуты, еще до того даже, как мы проезжаем пропускной пункт при выезде из форта Силл. Девочка старательно борется с искушением последовать примеру мальчика:

Мам, пап?

Да, милая? – говорю я.

Джеронимо упал со своего коня! Да?

Точно так, говорит муж.

Она заполняет пространство салона теплом своего детского дыхания и что-то бормочет, обращаясь к нам с заднего сиденья, – какие-то длинные, запутанные истории, чем-то напоминающие мне тексты Боба Дилана тех времен, когда он уже отошел от евангелического христианства. Девочка вдруг на полуслове замолкает, наверное, устала обозначать свое присутствие в мире, и теперь молча смотрит в окно. По-моему, как раз в эти моменты, когда они вдруг вот так надолго зависают, зачарованные молчаливым общением с миром, наши дети начинают отдаляться от нас, делаться для нас все более непостижимыми. Оставайся маленькой девочкой, про себя молю я. Она все смотрит в окно и зевает. Не знаю, о чем она думает, что она знает, чего не знает. Не знаю, видит ли она такой же мир, какой видим мы. Солнце заходит, дикие, почти лунно-безжизненные пейзажи Оклахомы лежат вокруг сколько хватает глаз. Берегись, защищай себя от этого опустелого долбаного мира, мысленно кричу я девочке, накрой его своим большим пальцем. Но, разумеется, ничего такого вслух не говорю.

Она молчит. Мы проезжаем пропускной пункт, девочка пристально разглядывает вид за окном, потом так же пристально разглядывает нас из своей бог весть какой мысленной дали и, убедившись, что мы не смотрим на нее, украдкой засовывает в рот большой палец. Она сосет свой большой палец, и витающая над задним сиденьем тишина приобретает другой оттенок. Ее мысли замедляются, мышцы тела обмякают, сдаваясь на милость покою, дыхание наслаивает умиротворение на ее беспокойный дух. Она потихоньку отстраняется, отдаляется от нас, от нашей реальности, уползает в потемки своей раковины. Ее большой палец, замусоленный, накачанный, припухает от слюны и потихоньку выскальзывает изо рта, когда она отплывает в сон. Она закрывает глаза и видит в своих снах коней.

Пока мы все дальше двигаемся на север в сторону горной цепи Уичита, я закрываю глаза и по примеру детей пытаюсь уснуть. Но мой разум беспокойно кружит, засасывается в воронку мыслей о детях, что потеряны, о других потерянных детях, мне вспоминаются две одинокие девочки, и воображение тут же рисует, как они бредут через пустыню, и возможно, даже где-то здесь, неподалеку.

Приходит мысль, что при записи звука для моего материала о потерянных детях надо использовать «Элегии». Но как? Я знаю, что потребуются голосовые заметки. Вероятно, я тоже должна коллекционировать звуки пространств, которые встречаются нам на пути, как это делает мой муж. Значит, я, как и он, тоже гоняюсь за призраками? Все это время я не до конца понимала, что имел в виду мой муж, говоря, что его коллекция звуков эха посвящена «призракам» Джеронимо, Кочиса и других апачей.

Но наблюдая сегодня днем, как он терпеливо расхаживает по кладбищу со своей микрофонной удочкой, а мальчик следует за ним по пятам, повесив отцовский «Порта-брейс» на плечо и слегка поднимая его для противовеса тяжеленной отцовской аппаратуре, оба в огромных наушниках, стараясь уловить шелест ветра в ветвях деревьев, стрекот насекомых в траве и особенно голоса птиц, все многообразие издаваемых ими причудливых звуков, – я, как мне кажется, начинаю понимать. Думаю, что муж намеревается записывать звуки, которые сегодня гуляют в тех же пространствах, где когда-то в прошлом двигались, ходили, разговаривали, пели Джеронимо и другие апачи. Что муж старается тем или иным образом улавливать их прошлое присутствие в мире и сделать его, несмотря на их нынешнее отсутствие, слышимым, что он для этого собирает и записывает всевозможные отзвуки прошлого, все еще вибрирующие их былым присутствием. Когда на кладбище, где упокоен Джеронимо, поет птица или ветер играет в ветвях кедров, эта птица и эти ветви как бы высвечивают пространство карты, звуковой ландшафт, в котором когда-то существовал Джеронимо. Коллекция звуков эха мыслится мужем не собранием навсегда ушедших звуков – такое в принципе невозможно, – а, скорее, как коллекция звуков, которые присутствовали в этом месте на момент записи и которые, когда мы их слушаем, напоминали бы нам о других звуках, навсегда утраченных.

Дорога наконец приводит нас в Медисин-парк, где мы снимаем домишко без особых удобств, зато есть симпатичная веранда с видом на горную речку. Есть в домике и кухня с самым необходимым, ванная-туалет и четыре спальных места, больше смахивающие на армейские койки, на которые мы укладываем спящих детей, а потом и самих себя, хотя наши тела скорее жестко приземляются, чем утопают в них, отяжелевшие и безвольные, как срубленные деревья, и тут же засыпаем.