Страница 45 из 122
Чем дальше, тем больше мое присутствие здесь, в нашей семейной поездке к будущему, которое почти наверняка не станет для нас общим, с нашими ночевками по мотелям, кажется мне призрачным, словно я не живу, а со стороны наблюдаю жизнь. Я знаю, что я здесь и с ними, но в то же время меня с ними нет. Я веду себя как загостившиеся гости, которые все время укладывают и переукладывают свои сумки, готовые завтра же уехать, но снова остаются; или как предки в бездарных романах в жанре магического реализма, которые умирают, но забывают покинуть этот мир.
Мне невыносимы горловые рулады в мерном дыхании мужа, ишь, как он спокоен в своих поганых безгрешных снах. Я выбираюсь из постели, оставляю записку «Скоро вернусь» – вдруг кто-то, проснувшись, хватится меня – и выхожу из комнаты. Мои сапоги-панки точно сами несут меня прочь, из одной безбожной тьмы в другую. Они придают мне вес, возвращают силу притяжения, какой я давненько не ощущала под ногами.
Одна из металлических пряжек с наружной стороны сапога хлопает об искусственную кожу ритмической дробью: хлоп шаг, топ каблук, топ носок – черт, похоже, я слишком растопалась. И дальше призраком крадусь по мотельному коридору, чувствуя себя юным наркоманом. Над дверью, которая ведет к стойке регистрации, помигивает неоновая трубка, за стойкой никого нет. Под мышкой у меня книга, может, я ее почитаю, если найдется бар или открытая кафешка.
Далеко идти не приходится. Примерно через милю вниз по шоссе я нахожу «Диков Виски-бар», название которого затрудняюсь понять: «Диков» – это притяжательное существительное или множественное число?[66] Официанты в стилизованных костюмах первопоселенцев, умывальники в уборной стилизованы под старинные винные бочки. На заднем фоне играет «Полнолуние» Нила Янга в кавер-исполнении, похоже поставленное на повтор. Я нахожу у стойки свободный барный стул и взлезаю на сиденье. Не люблю я эти насесты и всегда чувствую себя на них слегка ущербной, потому что мои коротковатые ноги вечно не достают до пола, запуская костно-мышечное дежавю: мне снова четыре года, и я болтаю ногами на слишком высоком для меня стуле в ожидании своего стакана молока, а возможно, чуточки внимания посреди ежеутреннего аврала в доме, где обитает зычноголосая старшая сестрица, но уже знаю, что, даже если завизжу, меня все равно никто не станет слушать. Старшие сестра-братья никогда тебя не слушают, как, впрочем, и бармены. Но я чуть сдвигаюсь на стуле, и каблуки моих космических ботинок приходятся точнехонько на перекладину между ножек барного стула. И внезапно я ощущаю, что снова обрела опору, что присутствую в настоящем, что уже достаточно взрослая для такого заведения. Я опираю локти скрещенных рук на цинковую стойку и заказываю виски.
Чистый, пожалуйста.
Через два места от себя я замечаю мужчину, он тоже один, что-то черкает на полях газетной страницы. Ноги у него длинные и худые, ступнями он достает до пола. Баки четкой формы, хорошо выстрижены, лоб прорезает горькая складка, подбородок твердый, буйная курчавая шевелюра. Тот самый мужской типаж, говорю я себе, который играючи сразил бы меня наповал, будь я помоложе и понеопытнее. На нем белая видавшая виды майка и джинсы. И пока я изучаю его оголенные смуглые руки, бицепс с пунктиром заметных даже на темной коже густо-коричневых точечек-родинок, толстенную пульсирующую вену на шее и короткие завитки за ухом, я повторяю себе, нет, этот мужчина мне неинтересен, от слова совсем. Возле своего стакана – тоже чистый виски – он выложил четыре ручки, все одного цвета (вдобавок к той, которой что-то подчеркивает в так заинтересовавшей его газетной статье). Я опять повторяю себе, что он мне неинтересен, нет, слишком уж красив, причем красотой самого пошлого толка: даже придраться не к чему. И пока я скольжу взглядом с его бока вниз к бедрам, ловлю себя на совершенной неспособности устоять против соблазна заговорить с ним:
Нельзя ли воспользоваться одной из ваших ручек или вам нужны все пять?
А он, передавая мне ручку, улыбается застенчивой детской улыбкой, его пристальный взгляд светится неукротимостью и одновременно глубокой порядочностью – не той, что дают этикет и манеры, а более искреннего свойства, просто от внутреннего благородства. Я знаю, какая редкость такой взгляд для мужчины, столь щедро одаренного красотой. Записные красавцы так привычны к вниманию, что взирают на других мужчин, равно как и на женщин, с холодным самодовольством, продемонстрировать которое перед камерой так стараются актеры. Но этот не таков.
И вот мы с ним уже болтаем, поначалу со всеми остановками на готовых подсказках и банальностях.
Как нас занесло в эти края?
Он говорит, что остановился здесь по пути в городок под названием Поэтри[67], и, скорее всего, думаю я, он врет, хотя такое вранье обнаруживает в его натуре излишнюю сентиментальность. Не верится, чтобы существовал город с таким названием, но я воздерживаюсь от дальнейших вопросов. В ответ на его вранье я вешаю ему такую же расплывчатую, далековатую от правды лапшу – дескать, направляюсь в Апачерию.
Чем каждый из нас занимается?
Наши ответы уклончивы, окутаны чересчур плотным покровом таинственности, и это невольно раскрывает всю меру нашей незащищенности. Потом мы уже меньше таимся друг от друга. Я говорю, что занимаюсь журналистикой, в основном на радио, и что сейчас пробую себя в документальном радиоочерке о детях-беженцах, но мой ближайший план, как только я достигну Апачерии, заняться поисками двух девочек, пропавших в Нью-Мексико, а возможно, в Аризоне. Он говорит, что вообще-то по профессии фотограф, но сейчас переключился на живопись и едет в Поэтри, штат Техас, потому что ему заказали написать портреты городских старожилов.
Затем мы переходим на политику, и он объясняет мне значение термина «джерримендеринг»[68], смысл которого мне по-прежнему неясен, хотя я вот уже сколько лет живу в Соединенных Штатах. Он изрисовывает бумажную салфетку множеством волнистых линий, которые в итоге напоминают очертаниями собаку. Я смеюсь, приговариваю, что его объяснения никудышны, потому что я так и не поняла, в чем суть дела, но складываю салфетку с этим джерри-как-его-там и засовываю себе в ботинок.