Страница 29 из 122
На протяжении нескольких часов мы слушаем «Повелителя мух», из-за чего, вероятно, сколько-то раз свернули не туда и какое-то время поплутали, но слушаем еще какое-то время, пока не доходим до предела и у нас не остается никаких сил ни слушать, ни ехать дальше, ни сидеть на месте. Вблизи границы между штатами Вирджиния и Теннесси мы находим мотель в городке под названием Дамаск. Не представляю, с чего вдруг у городка такое название, но когда мы въезжаем на стоянку и я читаю на вывеске «Вай-фай и кабельное ТВ бесплатно», то осознаю, что иные географические заимствования вводят в большее заблуждение, чем прочие.
Пока мои в комнате мотеля готовятся ко сну, я сворачиваю себе самокрутку и пробую дозвониться до Мануэлы. Она не берет трубку, и я оставляю ей сообщение на автоответчике. Я спрашиваю, как продвигается дело с судебным слушанием, и прошу позвонить мне, как только у нее появится свободная минутка.
Девочка просит у официантки бумагу и цветные карандаши, пока мы следующим утром ожидаем в кафе наших завтраков, а потом спрашивает, не буду ли я любезна нарисовать ей четыре квадрата и пометить их точь-в-точь как на днях в том коттедже. Конечно, говорю я, но только если она не против, что я немножко усложню ее игру.
Как это? – недоверчиво спрашивает она.
Я нарисую не четыре квадрата, а восемь, говорю я, а ты сама придумаешь, что делать с четырьмя лишними.
Она сомневается, она бурчит, скрещивает на груди руки и выставляет локти на стол. Но тут ее брат говорит, что не прочь попробовать, и девочка соглашается:
Ладно, хорошо, хорошо, хорошо, пускай будет восемь.
Муж читает газету, а дети целиком сосредоточились на своих рисунках и складывают из своих придумок сюжет помудренее прежнего девочкиного, мучительно размышляя, как скомпоновать или перекомпоновать историю, чтобы хватило на восемь квадратов.
Когда я высиживала на заседаниях Иммиграционного суда Нью-Йорка, слушала и записывала свидетельские показания детей на диктофон, спрятанный на коленях под свитером, я четко знала, что делаю и почему это делаю. Когда я с диктофоном в руке толклась в коридорах, приемных и комнатах ожидания, беседуя с адвокатами по иммиграционным делам, священниками, полицейскими и просто незнакомыми людьми, собирала звуковые образцы грубой, неприукрашенной юридической реальности, я верила, что в какой-то момент придет четкое понимание, как сложить из моих разрозненных записей целостную, значимую историю. Но стоило нажать на диктофоне кнопку «Стоп», собрать в сумку свое хозяйство и отправиться домой, как переполнявшая меня энергия действия вместе с кристальной ясностью мысли постепенно испарялась. А когда я дома переслушивала свои записи и размышляла, в какой последовательности монтировать их, чтобы получился связный нарратив, меня захлестывали сомнения и пугали проблемы, я застывала в параличе нерешительности и беспокойства.
Нам наконец приносят еду, но дети ноль внимания. Они слишком поглощены своим занятием и никак не могут решить, чем заполнить оставшиеся несколько квадратов. Я наблюдаю за ними с гордостью, но к ней примешивается легкая зависть, и пускай это по-детски, но как же мне хочется вооружиться карандашом и включиться в их игру с восемью квадратами. Я гадаю, как бы я распределила по восьми квадратам все свои сомнения, заботы и проблемы.
Политические заботы: как документальный радиоочерк посодействует большему числу бездокументных детей получить убежище? Эстетическая проблема: с другой стороны, почему аудиоматериал или, если хотите, любая другая форма повествовательной подачи историй обязательно должны служить достижению конкретной цели? И пора бы мне уже понять, что подход к любой форме искусства с позиций инструментализма дает заведомо дрянные результаты: упрощенные педагогические материалы, нравоучительные романы для юношества, в целом вымученное пресное искусство. Профессиональные сомнения: но опять-таки, разве искусство ради искусства мало выставляло напоказ всю нелепость и смехотворность интеллектуального высокомерия? Этические сомнения: и почему мне вообще пришло в голову, что я могу или должна черпать свое искусство из чьих-то страданий? Прагматические соображения: может быть, я должна всего лишь с документальной точностью фиксировать события как серьезный журналист, каким я начинала на радио и в профессиональной звукозаписи? Сомнения реалистического свойства: не разумнее ли даже на пушечный выстрел не подпускать СМИ к историям этих детей, потому что, как ни крути, но чем больше СМИ освещают неоднозначную и чреватую конфликтами тему, тем сильнее соблазн политизировать ее, а в наши времена стоит теме политизироваться, и из призыва к безотлагательной конструктивной дискуссии в обществе ее превращают в разменную монету, удобную политическим партиям, чтобы проталкивать свои повестки, ничего не делая по сути. Повседневные заботы: культурная апроприация; мы в хлам забрызгали чью-то накладку на сиденье унитаза; кто я вообще такая, чтобы выскакивать с этой историей; не упускать мелочей в нашей семейной идентичности, не то развалится; опять эта тяжесть в голове, я слишком разозлена; я застряла в плену понятий западных белых англосаксов; как правильно употреблять личные местоимения, я небрежна с прилагательными, и, боже, кого, на хрен, волнует чертова путаница во фразовых глаголах?
Муж желает, чтобы мы слушали музыку Аарона Копленда к балету «Весна в Аппалачских горах», пока машина преодолевает подъемы и спуски извилистой дороги через Национальный лес Чероки, ведя нас к Эшвиллу, штат Северная Каролина. Полезно и поучительно, говорит муж. Я опускаю стекло со своей стороны, вдыхаю разреженный горный воздух и соглашаюсь поискать у себя в телефоне «Весну в Аппалачских горах». Наконец мне удается поймать какой-никакой сигнал интернета, я нахожу запись 1945 года – явно оригинал – и жму на «Воспроизвести».