Страница 37 из 58
Многие из моих юношеских воспоминаний связаны с бабочками. Помню, как в поселке Никольское, под Москвой, я впервые принялся собирать коллекцию, расправляя бабочек по способу, о котором прочитал в книжке Аксакова, а однажды на окраине поселка увидел красивого редкого Махаона («Кавалер Махаон» — так назывался он у Аксакова, Кавалер — с большой буквы…). Поймать не сумел, но на всю жизнь запомнил, приняв это за добрый знак. Махаоны ведь редки в наших краях, я во всяком случае с тех пор ни разу ни одного Махаона под Москвой не встречал… Помню, как однажды мой полуторагодовалый брат вдруг стал делать мне какие-то многозначительные, непонятные знаки, указывая пальчиком в сторону сада. Мы с бабушкой заинтересовались поведением малыша, пошли вместе с ним туда, куда он показывал, и что же вы думаете? На уровне его полуторагодовалого роста в темном месте под карнизом веранды сидела ночная бабочка. И какая! Свежий, ничуть не потертый экземпляр медведицы кайя в совершенно невероятном наряде — бархатные, шоколадно-бурые, с белыми жилками верхние крылья и ярко-оранжевые, с небесно-голубыми пятнами нижние. Я смотрел и глазам не верил: откуда взялась в наших скромных широтах такая экзотика?
Уезжая из Никольского в конце лета, я нашел на садовой дорожке волосатую темную гусеницу и взял ее с собой. В Москве она тотчас окуклилась, и однажды утром, заглянув в банку, я так и застыл пораженный. Темная, неподвижная, кажущаяся мертвой куколка лопнула, и из нее вылезло нечто пока еще не совсем понятное, но уже прекрасное. Это была одна из самых красивых наших бабочек — адмирал, или Ванесса аталанта по-латыни. Поначалу еще маленькие, младенчески сморщенные крылышки ее стали расправляться, расти, через полчаса в банке сидела уже Ванесса в своем полном великолепии — широко распахнутые черные крылья с ярко-красными перевязями и несколькими снежно-белыми пятнами. Внизу же валялась маленькая и такая никчемная шкурка куколки. Да, можно понять древних греков…
Об окраске бабочек и разнообразии их можно говорить без конца. Нет такой краски, нет такого оттенка, которого мы не встретили бы на крыльях бабочек. И нельзя найти ни одной бабочки, окраска которой была бы некрасивой и дисгармоничной. Чем дольше, чем внимательнее разглядываешь крылья какой-нибудь невзрачной на первый взгляд ночницы, тем больше начинает нравиться ее затейливый, выполненный сплошь да рядом с необычайной изысканностью рисунок. Трудно найти здесь королеву красоты. Конечно, поражают сверкающие тропические морфиды. Но посмотрите, например, на изображения некоторых молей в Атласе Курта Ламперта: хмелевая роскошная моль, моль-пестроножка, моль-красавка, дубовая тощая моль пестрянка, опоясная длинноусая моль… Они прекрасны!
Из школьных учебников известно, что своеобразная окраска нужна бабочкам для того, чтобы в этом жестоком мире выжить. Окраска бывает покровительственная, предостерегающая (или отпугивающая), мимикрирующая. Понятно, что природа в процессе естественного отбора, руководствуясь железными принципами целесообразности, наградила эфемерные, беззащитные создания нарядами, которые нужны им отнюдь не для того, чтобы ублажать наше человеческое чувство прекрасного. Не до жиру — быть бы живу, как говорится. Но…
Зачем, зачем бабочки именно с нашей, человеческой, точки зрения так красивы? Зачем так ошеломляюще прекрасны морфиды и моли? Зачем паруснику Махаону или Подалирию эти длинные косицы-шпоры на концах задних крыльев (у Подалирия они еще и изящно перевитые)? У дальневосточной павлиноглазки Артемиды шпоры достигают настолько непропорциональной длины, что наверняка мешают в полете. Я уже не говорю о некоторых тропических бабочках, чьи шпоры в два раза длиннее самих крыльев! Правда, и здесь нашлось объяснение. Считается, что шпоры отвлекают птиц-охотников от жизненно важных органов бабочки и схватившая за шпоры птица, отрывая эту шпору, остается ни с чем, так как бабочка улетает. Что же, возможно… Приблизительно ту же роль приписывают иногда и ярким глазкам и пятнам на крыльях, например, у Аполлона. Они якобы отвлекают птиц на себя, и птица промахивается, увлекшись пятном и не обращая должного охотничьего внимания на брюшко. Может быть, может быть…
Но вот у многих бабочек как раз брюшко-то и выделяется четко, а у огромного ночного бражника мертвая голова на самой спинке, на самом что ни на есть жизненно важном месте, изображен известный знак — череп и кости. Остается только предположить, что для птиц этот знак столь же выразителен, как и для нас, людей…
Рисунок на обороте крыльев бабочки калиго — портрет глазастой совы. Даже если и это художество — результат естественного отбора, то сколько же миллионов лет понадобилось для доведения рисунка до теперешнего совершенства?
Крыло знаменитой бабочки каллимы воспроизводит увядший лист с такой точностью, что фитопатологи (специалисты по болезням растений) смогли даже установить вид плесени, который на этом «листе» изображен! Самое поразительное здесь то, что для обмана хищников такой виртуозности вовсе не нужно. Недалеко ушедшие в своем эстетическом развитии хищники обманываются гораздо более примитивными способами. Вспомните хотя бы далекие от совершенства имитации — искусственные наживки для рыб, прекрасно, впрочем, исполняющие свою роль. Та же самая неразборчивость установлена учеными и у птиц. «Лучшие имитации, — пишет Реми Шовен, — представляют собой, собственно говоря, сверхуподобления, бесполезные и абсурдные с точки зрения естественного отбора».
Для кого же и для чего в таком случае стараются калиго, каллима и другие? Ко всему прочему «сова» на крыльях калиго «смотрит» только на энтомологов, так как в природе бабочка никогда не сможет сесть таким образом. Вот что пишет по этому поводу Ле Мульт: «Я собственными глазами видел (поэтому и опровергаю легенду), что птицы без малейшего страха нападали на бабочек калиго. Да и как могла бедняжка калиго так поворачиваться, чтобы изображение совиной головы на изнанке ее крылышек могло производить на птиц устрашающее впечатление?»