Страница 37 из 50
Глава девятнадцатая Утро, не принесшее облегчения
Глава девятнадцатая Утро, не принесшее облегчения
После убийства Марфы Степановны дом на Фонтанке перестал быть жилым. Теперь он больше напоминал место, в котором люди вынужденно пережидают бедствие, стараясь не смотреть друг другу в глаза и как можно реже оставаться в одиночестве после наступления темноты.
В длинном коридоре, привычно пахнущем сыростью, керосином и старым отсыревшим деревом, теперь постоянно присутствовал ещё один запах — едва уловимый, тяжёлый, который невозможно было выветрить ни открытыми форточками, ни табачным дымом, ни бесконечно кипящим на кухне чайником. Так пахнет в больницах, в отделениях где содержатся очень тяжелые пациенты. Так пахнет сам страх.
Жильцы говорили вполголоса. Дверями больше не хлопали, и по ночам никто теперь не выходил на кухню без необходимости. Даже Анна Петровна, прежде способная с утра до вечера шумно спорить о керосине, стирке и чужих кастрюлях, теперь передвигалась по квартире почти бесшумно, всё время оглядываясь через плечо, словно боясь увидеть за спиной кого-то невидимого.
Особенно помрачнел Павел. Он почти перестал бриться, много курил и несколько раз за день уходил во двор, нервно прохаживаясь вдоль дома. Складывалось впечатление, что ему было проще мокнуть под бесконечным дождем, лишь бы не оставаться в квартире.
На третий день после убийства он неожиданно заявил:
— Я съезжаю.
Парень сказал это резко, стоя посреди кухни с кружкой крепкого чая в руке.
Анна Петровна всплеснула руками.
— Господи, да куда ж сейчас съедешь⁉
— Куда угодно, — зло ответил Павел. — Хоть в подвал. А тут я больше жить не буду.
— Из-за чего это?
Он нервно рассмеялся, скрывая страх.
— Из-за чего? Да старуху убили прямо в квартире! Вы что, не понимаете, что можете быть следующей жертвой? — последние слова он почти выкрикнул.
— Вам же комнату не дадут. — флегматично заявил Виктор Михайлович, не отрываясь от газеты.
— Поменяюсь с кем-нибудь. — фыркнул Павел, выплеснул недопитый чай в раковину и вышел прочь.
На кухне стало тихо, никто не комментировал решимость Павла поменять жилплощадь. Но было понятно — еще чуть-чуть, и это станет всеобщим желанием. Виктор Михайлович нервно протер очки и снова уткнулся в газету. Фёдор, что стоял у двери, опираясь на метлу, и смотрел куда-то мимо тяжёлым, усталым взглядом, крякнул и вышел вслед за Павлом.
Лиза, сидевшая на своем любимом месте у окна, подняла глаза от чашки с остывшим чаем и посмотрела на Алексея. Только он молчал не из страха. Его мысли теперь почти целиком заняты Горским.
Смерть Марфы Степановны окончательно разрушила границу между прошлым и настоящим. Всё, что раньше казалось просто странной легендой старого дома, теперь обрело кровь, страх и вполне реальную жестокость. Кто-то охотился за тайной Горского. Кто-то знал, что старушка могла помнить ювелира ее и потому пришел именно к ней. Теперь Алексей был почти уверен: Нина в этой истории — почти случайная жертва. Воронов пока еще не понимал, из-за чего ее убили. Однако совершенно ясно было одно — смерть Нины запустила цепочки остальных событий, которые точно были связаны со столом в кабинете Горского и с кортиком, который ему успела передать Марфа Степановна.
В редакции Алексей почти перестал работать нормально. Он приходил по утрам, просматривал заметки, рассеянно слушал назидания редактора на планёрке, но мысли его всё время возвращались к старому кабинету, кинжалу и словам Марфы Степановны. И даже писал что-то по редакционному заданию, но думал при этом все время только о прошлом. Иногда ему начинало казаться, будто жизнь вокруг продолжает двигаться по инерции, а сам он уже давно существует внутри какой-то другой истории — медленной, мрачной, тянущейся из революционного Петрограда прямо в нынешний Ленинград.