Страница 17 из 94
В руках чернокнижник держал полуоткрытую старинную шкатулку из темного дерева. Из ее недр клубами валил сизый, тяжелый дым, пахнущий горелой медью и болотной сыростью.
— Лети, Вестник. Собери долги, — раздался в пространстве хриплый, замогильный шепот призывателя, от которого у Таи по спине пробежали иголки ужаса.
Мужчина сделал резкий пас рукой, и дым из шкатулки окутал бледную деву. В ту же секунду ее фигура с хрустом исказилась, ломая человеческие кости, и обернулась огромной черной птицей с неестественно длинной, голой шеей. Навья тварь хлопнула тяжелыми крыльями, вышибая остатки стекол, и с истошным, рвущим душу криком бросилась прямо на них — в экран чужой памяти.
Тая почувствовала, как горло погибшего перехватывает невидимая петля, а в груди разрастается всепоглощающая, дикая, удушающая обида на весь мир — чужая предсмертная эмоция, которая едва не заставила саму девушку задохнуться в реальности.
С трудом разорвав эту удушающую связь, Тая резко открыла глаза и судорожно, с болезненным хрипом втянула в легкие сырой воздух Петроградки. Линии светящихся нитей вокруг её пальцев с тихим треском рассыпались тусклыми искрами, мгновенно растворяясь в душной реальности.
Её колотило так, что зубы стучали. Сердце в груди плыло сумасшедшим галопом, а перед глазами всё еще стоял этот жуткий чердак и разламывающиеся человеческие кости бледной девы. Тая бессильно прижала ладони к лицу, пытаясь сообразить, где она находится, и изо всех сил задышала через нос, как учили на курсах подготовки медиков Изнанки. Но чужая, липкая смертная обида отпускала неохотно.
Заметив, как сильно её трясет и как неестественно побледнела её кожа, Ярослав стремительно преодолел разделявшие их несколько метров. Черты его лица заострились от подступившей паники. Он мгновенно опустился перед ней на одно колено, едва не проехавшись джинсами по грязи.
— Тая! — его обычно суровый, прожженный голос оперативника прозвучал неожиданно мягко и встревоженно.
Он порывисто протянул руку, собираясь перехватить её за плечи, чтобы удержать в реальности, но вовремя осекся — вспомнил, что читал недавно про ее дар: после контакта с посмертием ведьм лучше не трогать резко. Вместо этого он аккуратно, но крепко сжал её холодные, дрожащие запястья, заставляя опустить руки от лица.
— Эй, Истомина, смотри на меня. Дыши. Ну же. Ты здесь, на Петроградке. Двор-колодец, день, июль. Чернокнижника тут нет. Смотри на меня.
Её расширенные, почти черные от нахлынувшего ужаса зрачки с трудом сфокусировались на лице напарника. Ярослав сейчас казался единственной надежной, незыблемой скалой во всем этом безумном, разваливающемся мире Изнанки. От его рук шло живое, надежное тепло, которое медленно, но верно вытесняло могильный холод чердака из её вен.
Тая судорожно сглотнула, чувствуя, как постепенно возвращается дар речи. Взгляд её опустился на раскрытую ладонь Ярослава, которую он держал чуть в стороне. Там, среди серой пыли, тускло поблескивала тяжелая медная пуговица с гравировкой змей.
— Я видела его... — хрипло, едва узнавая собственный голос, прошептала она, и первая слеза от перенапряжения скатилась по её щеке. — Это точно серийные убийства, Ярослав. Он... он был на каком-то заброшенном чердаке на верхних ярусах Изнанки. Лица не разглядеть из-за капюшона, но у него руки... все в черных, пульсирующих венах. Как будто прогнившие. И массивный перстень на пальце. Он держал старинную шкатулку из темного дерева. От нее шел сизый дым...
Она прервалась, судорожно вдохнув, и указала пальцем на его находку:
— От этой пуговицы... от нее пахнет точно так же. Горькой, паленой медью и болотной сыростью. Это дым из его шкатулки. Он был здесь. Он лично спускал Стригу с поводка.