Страница 80 из 93
Дядя достал из кармана платок и вытер лоб, хотя в прихожей жарко не было. Рядом выдохнула Варвара Петровна. Оба синхронно повернулись ко мне.
— Два часа до выезда, Катя, — сказал Дмитрий Александрович, и в его голосе сквозила усталость.
Сладкая улыбка сползла с лица тётушки, как кожа со змеи. Взгляд стал острым и многозначительным.
Да-да, я помню — ногу подвернуть…
Я присела в реверансе с самым что ни на есть покорным выражением лица. Пусть сами решают, с кем из них я сейчас согласилась.
В дверях я разминулась с выходящей из моей комнаты Глашей. В руках у девушки был утюг с деревянной ручкой, от которого несло жаром. Глаша пыталась держать его подальше от себя на вытянутой руке, и, судя по тому, что на тоненьком запястье от усилий проступили жилы, утюг явно был чугунным.
— Простите, барышня, — почему-то шёпотом произнесла она и, обогнув меня, скрылась в Сониной комнате.
Я же вошла к себе.
— Почему Глаша с утюгом бегает? — спросила я Марфу и замолчала, глядя на платье, разложенное на кровати. Светло-зелёная ткань, похожая на шёлк, в свете свечей отливала перламутром. — Какая прелесть!
— Ваша матушка для себя его шила, — со вздохом сказала Марфа. — Потом отложила на год, когда вашего братика понесла. Да не сложилось. А стать у вас одинаковая с Елизаветой Николаевной. Павел Александрович в прошлом году распорядился, чтобы платье по новой моде для вас переделали.
Я отметила про себя и «ваша матушка», и «вашего братика». Сердце защемило. Граница между мной и Катей в душе Марфы постепенно размывалась.
Я сглотнула комок в горле и поспешила перенести разговор на нейтральное поле.
— А что за ткань?
— Тафта, — ответила Марфа.
— Я в первый момент подумала, что шёлк.
— Так и есть — шёлковая тафта. Чистый шёлк — он мягче, а тафта — это те же нити, но по-особому плетёные. Жёстче, но зато форму лучше держит. И отблеск от такой ткани другой — чистый перламутр.
Это я и сама видела. Поднимаясь наверх, я думала о том, что забыла попросить Марфу подобрать платье достойное появления в театре, но при этом скромное. Теперь же, увидев эту красоту, я поняла, что отказаться от неё не смогу. Я подошла к кровати и провела ладонью по лифу, украшенному кружевом в тон к платью. Потрогала ткань подола. Действительно, не совсем шёлк — плотнее.
— Мнётся меньше?
— Меньше. И складки при этом будут крупные, не мелкие заломы, как на шёлке. И теплее. Для зимы надёжнее.
— Спасибо, Марфа, очень красивое платье. Варвара Петровна его ещё не видела?
— Она велела Поле утюг принести, чтобы платье Соне подготовить, Глаша с Полей договорилась и сперва ваше погладили. Тем более что у Сони обычный шёлк, ей такой горячий утюг ни к чему.
Я фыркнула, поняв, что Марфа провернула операцию так, чтобы тётушка преждевременно не обрадовалась.
— С тобой, нянюшка, в разведку можно ходить.
Марфа посмотрела на меня с недоумением, и я со вздохом пояснила:
— Не обращай внимания. Это поговорка такая, означает, что человеку можно доверять во всём.
Марфа ответила улыбкой. Мы с ней всё лучше понимали друг друга. И от этого на душе становилось теплее.
Платье село на мою фигуру идеально. Я не удержалась и покрутилась вокруг своей оси, наслаждаясь приятным шорохом ткани. Увидеть себя в зеркале по-прежнему было проблемой, но я отлично понимала, что, даже если бы была такая возможность, оценить свой вид я могла бы только с позиций двадцать первого века. Марфа в этом разбиралась лучше. Главное, что я отметила, — вырез был неглубокий и плечи прикрыты. Именно то, что надо. Скромность и незаметность — наше всё.
Дверь распахнулась, и в комнату стремительно влетела Соня.
— Катя, это правда… Ой! Так ты идёшь в театр?
— Иду, конечно.
Соня подпрыгнула на месте и хлопнула в ладоши.
— Как хорошо! А то маменька сказала, что ты ногу подвернула и она за врачом послала.
— Врач отменяется, я всего лишь споткнулась.
— Это так на неё похоже. Мне стоит чихнуть, она тоже за врачом посылает.
— Да, она очень заботливая, — согласилась я, стараясь произнести это без иронии.
Ну не могла же я прямо сказать Соне, что её мама врёт как дышит. Причём врёт она, а берегу нежную Сонину душу от потрясений я.
Моя кузина тем временем уже забыла о ноге и переключилась, как и положено девочке, на платьишко.
— Оно чудесное! — воскликнула кузина, обходя меня по кругу. — Я его ещё не видела на тебе.
— Это мамино, его перешили в прошлом году. Повода не было надеть. Я твоё голубое тоже не видела. Ты выглядишь великолепно, Соня.
Я говорила искренне. Голубой шёлк струился, как вода, обрисовывая изящные Сонины формы. Теперь я видела разницу между тканями. Соня покружилась на месте, и шёлк зашелестел. Вырез её платья был глубже моего, но всё ещё на грани приличия. Варвара Петровна действительно понимала, как показать товар лицом и при этом не умалить чести. Открытая шея придавала Соне трогательный и беззащитный вид. Не заметить её девичью красоту было невозможно. Соня была похожа на акварельный набросок — прозрачная, нежная, вся в полутонах.
Рядом с ней я, наверное, выглядела как законченный карандашный рисунок — чётко и просто.
Ну и ладно. Разве я не к этому стремилась?
Тема моей ноги всплыла снова, когда мы с Соней вместе, держась за руки, спустились вниз. Если лицо Варвары Петровны при виде меня превратилось в застывшую маску, то на дядином появилось выражение искреннего беспокойства.
— Катенька, как твоя нога? Варвара Петровна сказала, что ты с трудом ходишь. Она послала за Григорием Ивановичем.
— Тётушка чрезмерно обо мне беспокоится, я всего лишь споткнулась и ойкнула. Нога уже совсем не болит. Не хочу из-за такой мелочи пропускать представление.
— Тогда нужно срочно послать кого-то, чтобы отменить визит Григория Ивановича, — сообразил дядя. — Тимофей!
— Я сама распоряжусь, — остановила его Варвара Петровна и процедила, глядя на меня: — Смотри, Катя, переходишь сегодня, как бы завтра хуже не стало.
Это угроза или попытка вывернуться из неприглядной ситуации, в которую тётя сама себя и загнала? Ну так не надо спешить с заявлениями следующий раз: то я на обед не приду, то в театр не поеду.
Тимофей, следивший за происходящим на улице, оторвался от окошка.
— Карета подъехала, — предупредил он.
И мы потянулись к выходу.
На улице уже стемнело и похолодало. Мороз забрался мне под шубку, показав разницу между плотной шерстью и тафтой.