Страница 70 из 127
Рюмка схватила меня за руку и изо всех своих тщедушных сил сжала мои онемевшие, ледяные пальцы, давая понять, что рядом. Но я почти не замечала ее поддержки. Я вдруг четко и как никогда ясно поняла, о чем все это время говорил мне отец.
О том, как это бывает здорово — заставить человека позорно и прилюдно признать свою вину.
И я впервые за неделю искренне улыбнулась, пока в моей голове калейдоскопом проносились все те разы, когда именно меня снова и снова обвиняли в агрессии, недостойном поведении, драках и склоках. А теперь вот — глядите! Как сладко может петь соловей, когда ему прищемили яйца.
Музыка для моих ушей…
И нет, мне было не стыдно наслаждаться всей этой ситуацией. Ни капельки, черт возьми!
— В результате проведенного тщательного расследования, было установлено, что источником клеветы выступил совсем другой студент, но тоже учащийся нашего института.
И снова зал взорвался почти оглушительным ревом, который едва удалось подавить.
— Стало известно, что Марьяне Крапивиной создали фейковую страницу с конкретной целью опорочить ее доброе имя. Как вы прекрасно понимаете, подобные действия категорически несовместимы с высокими стандартами нашего учебного заведения.
— Кто это сделал? — послышался крик из зала, но Строгин лишь поднял руку, призывая всех к тишине.
— Я, как ректор института, беру на себя ответственность за произошедшую ситуацию. Так же я полностью признаю свою ошибку и подчеркиваю, что излишне поспешно принял несправедливое решение. А еще я от всего сердца прошу у Марьяны Крапивиной прощения за свой поступок. Он не делает мне чести!
Строгин стих. Нервно поправил галстук, но больше никто ничего не говорил. Все молчали. Абсолютно все! Воцарилась просто оглушительная гробовая тишина. Всем было как будто бы все равно, что этот мелкий, позорный человечишка расщедрился на извинения.
— В связи со всем произошедшим и во имя недопустимости подобных инцидентов в будущем, я принял ряд непростых, но необходимых решений.
Но всех интересовало другое.
— Назовите имя! — заорал кто-то из зала.
Вот и вся реакция…
— Первое — Марьяну Крапивину полностью реабилитировать в институте и вернуть к обучению. Второе — провести комплекс мероприятий по усилению мер безопасности и защиты репутации учащихся. И наконец-то третье, но самое главное — немедленно отчислить того, кто совершил это преступление. Итак, своей волей объявляю, что студент второго курса Юрий Сафонов более не является нашим учащимся…
Кажется, у меня в черепной коробке что-то с треском порвалось. В глазах потемнело. А легкие застопорились, внезапно разучившись качать живительный кислород. Я в шоке приоткрыла рот, и остальные слова Строгина слышала будто бы из-под толщи воды, полностью игнорируя то, что рядом мне на ухо шептала Юлька:
— Прости, Марьяша! Прости! Я не знала. Клянусь! Прости меня. Прости, пожалуйста, мне так стыдно…
О-хре-неть!
Марьяна
— За что простить? — на полнейшем автопилоте выдохнула я вопрос, все еще слепо смотря на сцену, но ничего перед собой не видя. От шока и ступора картинка перед глазами смазалась в уродливую грязную кляксу.
Я силилась понять — зачем?
Как?
И почему, черт возьми?
На кой, спрашивается, Юрке понадобилось меня таким образом топить? Чтобы что? Какой мотив? Я перебирала в голове тысячи возможных причин, но ни одна из них не оказывалась хоть сколько бы то удобоваримой, чтобы сойти за правдоподобную.
Это был какой-то сюр. Не иначе.
— За что простить, Юля? — повернулась я к Сафоновой и повторила вопрос, а она скривилась, почти до крови кусая тонкие губы.
— За брата.
— М-м, — дернула я подбородком и отвернулась от девушки, не в силах смотреть в ее глаза, полные стыда. А она еще что-то лопотала мне сбито и сипло. Пыталась объяснить, что Юрка дурак, слабак и ведомый, а потому точно сам не мог до такой подлости додуматься. Мол, кто-то его надоумил все это сделать. Да и фотографии из раздевалки он бы сам достать не смог — мозги не те.
— Ну, скажи же уже что-нибудь, Марьяна. Не молчи, — дернула меня за рукав Юлька, а я перевела на нее усталый взгляд.
— Что сказать?
— Не знаю. Просто…
— Ну?
— Просто ты единственная моя подруга здесь, понятно? Со мной из-за Толмачевой никто даже словом не обмолвился, начиная с первого года в предуниверсарии. Я всегда была одна. Всегда в ауте. Даже забыла, как это — болтать не только с братом, но и с кем-то еще. И мне не привыкать, знаешь ли. Но я хотела бы знать сейчас, что будет дальше. Ты больше не станешь со мной общаться, да? Если так, то скажи сразу и прямо. Я не обижусь, пойму тебя и приму такое решение…
Она накрыла мои ледяные пальцы своей горячей ладошкой и крепко их сжала, глядя на меня с затаенной надеждой. А я смотрела на ее бледное, покрытое алыми пятнами лицо и не знала, что ответить.
Я лишь покачала головой и горько усмехнулась. В этом месте я уже не знала, кто положительный герой, а кто отрицательный. Кто улыбался мне искренне, а кто со злым умыслом. Кто друг, а кто враг. Кто не задумываясь вонзит нож в спину, елейно улыбаясь. А кто честно плюнет в лицо, насмехаясь надо мной.
И я вдруг, как никогда, ясно осознала, что в этой жизни я сама за себя.
Никто не протянет мне руку помощи. Никто не подскажет правильный путь. Никто не станет меня жалеть. Я одна — а вокруг враги. И даже новоиспеченный папаша феерично переобуется, если я вдруг удумаю перестать танцевать под его дудку.
А между тем место Строгина за трибуной заняла какая-то женщина. Ее представили как Елизавету Александровну Верескову. При ее появление мужская половина студентов одобрительно загудела. Кто-то даже засвистел на радостях.
Я же совершенно бесстрастно смотрела на высокую платиновую блондинку с безупречной осанкой, которая на головокружительных шпильках, словно топ-модель, вышагивала к месту за трибуной. Стройная. На вскидку лет сорок — как и моей маме. Идеальная короткая стрижка — волосок к волоску. Безупречный макияж. Строгий, но женственный брючный костюм цвета спелой вишни, белая блузка, галстук.
Красивая. Очень.
Утонченная такая, с высокими скулами и пухлыми губами, но волевыми темными глазами, которые всего на секунду с прищуром остановились на мне. Равнодушно, но цепко. Выхватили, взяли на карандаш и забыли.