Страница 35 из 127
— Нифига! — вытянул губы трубочкой Захар. — Неделя прошла, так? А ты до сих пор на картинки этой телки в телефончике зависаешь, как мамин тугосеря вместо того, чтобы как минимум весело и задорно чилить между ее стройных бедер прямо сейчас. А как максимум — давно на ней поставить "галочку", как на продегустированной.
— Иди в зад, Летов!
— Отвали от него, дружище, — рассмеялся Тимофей, — это тебе сладенькому телки с полпинка дают, а у нашего Царя с голодухи усики девственности проклюнулись!
— Блин, точно, Каха, — потянул ко мне свои оглобли Захар, — вот же они! Растут, родимые…
М-да уж…
Пора признать прискорбный факт — я дружил с дебилами.
Летов стремительно выпадал в нерастворимый осадок. Асхадов и Исхаков молча бились в нервной истерике, хватаясь за животы и стирая с глаз слезы. Кони педальные. Я же продолжал флегматично жевать свою пиццу и ждать, когда у этих феерических придурков закончится запал стебать меня. И наступит моя очередь прочищать им трубы.
И это наконец-то случилось.
— У меня бы давно уже все было в шоколаде, ребятишки, если бы кое-кто не подкинул мне жирную свинью на той вечеринке. И после, когда меня не предупредили, что она — это она! — прорычал я.
— Я не при делах, — поднял руки вверх Захар, — Маратик сказал, что привезут сестру Когана немного шугануть и сбацать увеселительный ролик для ее папаши. Думал, прикольно будет…
— А получилось, как всегда, — кивнул я. — Благодаря вам эта девчонка примерно в курсе, что я не милый и романтичный увалень. И что друзья у меня далеко не мальчики из духовной семинарии. А потому развешивать на ее милые ушки макаронные изделия мне сейчас, ой как, непросто. А так… Пф-ф-ф! Мы бы уже давно "спелись в умопомрачительном дуэте".
Это факт!
Я нон-стопом прокручивал в голове тот наш с Марьяной поцелуй. И готов был руку дать на отсечение, что ее от него вставило ничуть не хуже, чем меня. А вставит еще хлеще, когда она перестанет мне сопротивляться.
Это случится.
У нее нет шансов.
Я. Ее. Хотел!
Сильно!
— Что, реально ее ничего не берет? — нахмурился Летов. — Старый добрый джентльменский набор не подействовал? Цветы, подарки, нассать как следует в уши. Нет?
— Нет, — отрицательно дернул я подбородком.
— Хорошо, Царь, — бортанул он меня в плечо. — А невестушка-то твоя ненаглядная, на этом фоне, что делает, м-м?
Я отыскал глазами в дальнем конце комнаты стройную фигурку Толмачевой. И вздохнул, ощущая непривычное для этой ситуации раздражение. Прям навынос!
Но отреагировал я спокойно. Впрочем, как всегда.
— Что делает? Да как обычно, — пожал я плечами и улыбнулся, — прогибается под изменчивый мир…
Парни принялись что-то довольно улюлюкать, пока вовсе не сменили тему. А вот мой мозг капитально так обожженный моей строптивой Крапивой ни о чем бы то ни было другом думать отказывался. Руки снова потянулись к телефону.
Нашел ее фото в сети.
Мотор за ребрами затроил и пропустил удар, а я в который раз поразился, какая она красивая. До одури! До зудящих пальцев, которым не терпелось ее…
Испортить.
А вообще, плевать. Нравится, не нравится — терпи моя красавица.
Все равно эта девчонка будет моей.
Все. Я так решил.
Каха
Я открыл специальное приложение по доставке цветов и пожевал губу.
Так!
Если один букет не помог мне взять неприступную крепость по имени Марьяна Крапивина, значит, придется провернуть капитальную осаду. Что тут у нас есть в арсенале?
Эустомы? Берем. Гортензии? Тоже! Хризантемы? Да. Диантусы? Я без понятия, что это, но пусть будут. Розы? Само собой…
И всего этого добра побольше! Чтобы дева красная от ванили захлебнулась, и она у нее из ушей покапала. А дальше ей уже и совесть не позволит меня такого "влюбленного" на три веселые буквы слать.
Так, еще что?
Еще в каждый этот веник надо бы записки царские сунуть. Чтобы до девчонки как следует дошло, что у меня к ней самые серьезные намерения. Серьезней не бывает — пока не добьюсь ее, не выдохну и не успокоюсь. Она — теперь мой персональный вызов.
А я проигрывать вот вообще не привык.
Делать это и сейчас не собирался.
Ну а теперь осталось лишь придумать текст для открыток: самой красивой, самой обаятельной и привлекательной. Самой вредной!
Однозначно!!!
Я еще минут десять напрягал все свои извилины, чтобы родить для Крапивиной что-то помимо банальной романтичной лабуды. А когда все же справился с поставленной задачей, то оформил доставку так, чтобы у нее не было шанса не восхититься широтой моей души.
А дальше…
А дальше я понял, что я буду не я, если все-таки не разведу на разговор эту ядовитую язву. Снова открыл ее профиль в сети. Прошерстил немногочисленные фото. Выбрал одно, где Марьяна счастливо улыбалась.
Снова завис…
А затем сохранил себе этот снимок в галерею. Ну, потому что красивый. На нем Крапивина сидела в каком-то парке. Ее волосы эффектно развевались на ветру. Сама без грамма косметики и каких бы то ни было фильтров.
Но идеальная на возможный максимум. Так бы и смотрел бесконечно.
Но нужно было действовать, чтобы она себе там не навоображала в своей симпатичной головке, что я сожру все это дерьмо с ее отказами и свалю в закат. Ага, сейчас! Только лыжи намылю…
И я нажал на специальную иконку под фото, чтобы переслать его ей же. А затем улыбнулся, наконец-то придумав, что именно я напишу Марьяне, чтобы она не смогла отвертеться и не ответить мне.
Итак. Приготовились. Огонь!
"Я готов поставить свою левую почку на то, что ты смолотила тарелку пельменей, прежде чем сделать это фото".
Отправил. Вздрогнул…
— Каха!
Да блин…
— Нам надо серьезно поговорить.
Я перевернул телефон экраном вниз и положил его на стол. И на тяжелом выдохе поднял глаза на Толмачеву, которая стояла прямо передо мной и пыталась ментально просверлить в моей черепной коробке несколько дырок. Я оглянулся на притихших парней, которые с любопытством поглядывали, то на Лолу, то на меня, и кивнул.
Спустя всего пару секунд мы на кухне остались одни.
Вот только разговаривать с Толмачевой я не хотел. Я весь был сосредоточен лишь на моем мобильнике и мысленно уговаривал его завибрировать от входящего сообщения. Это все, что мне было нужно в конкретно этот момент.
Но Лола была решительно настроена в очередной раз эпически пробить дно.
— Я хочу, чтобы ты перестал позориться, Каха.