Ариец поневоле — 2

— Потому что опасно! Этот русский не так прост, — глубокомысленно изрек я. — Я не успел доктору Веберу рассказать, но этот русский только прикидывается, что не знает немецкого. Отлично знает. Он учился в авиашколе в городе Липцк. В секретном отделе А-5. И, кажется, у него даже в тюрьме есть связь с подпольем в городе. Так что у журналистов могут возникнуть проблемы.

— Какие проблемы? — навострил ушки Феликс.

— Если он поедут в город, на них могут напасть. Такой международный скандалище получится! Но я думаю, наши — не дураки. Зачем рисковать? И потом, куда их, журналистов этих вести? В тюрьму? Вы эту тюрьму видели? Картинка не та! Я думаю, устроят пресс-конференцию прямо на аэродроме. Как у американцев принято. Русский летчик на испанском аэродроме. Для кино — самое то! Это будет эффектно…

Выдав эту инфу, я сменил тему на новый велосипед доктора Вебера. Рассказал, что здесь велосипеды дешевле, чем в Германии.

Засыпая ночью я постарался представить, какую именно информацию передаст Феликс Лингарду. Не важно, каким именно способом — лишь бы передал. И начал придумывать, как мне убедить Лингарда дать мне пообщаться с летчиком еще раз. Желательно — наедине. Но помянешь лукавого, он и появится.

Дух сновидений порадовал меня кошмаром. Лингард стоял перед нами, построенными с винтовками. Он командовал расстрелом. Расстреливать предстояло нам. Мы были расстрельным отделением. Мы должны были стрелять в троих мужчин в белых рубахах. Они стояли у стены известной мне тюрьмы и без страха смотрели на нас.

Я не хотел, не мог стрелять в живых людей. И вспомнил Штирлица. Вот дал бы ему Мюллер пистолет и указал бы на радистку Кэт, стал бы Штирлиц стрелять? Или послал куда подальше, с головой выдав себя? Или чего-нибудь придумал. Писатель Юлиан Семенов на такие штучки был горазд!

Мои размышления прервали какие-то всхлипы.

— Нет. Нет. Щенки не будут лакать горячую кровь, — вдруг забормотал Генрих с соседней койки и всхлипнул. — Щенки не готовы…

Получилось, что дух сновидений Бахр показал мне «сон в руку»! Через день в школу приехал Лингард в новеньком черном мундире с погонами оберштурмбанфюрера. Значит, летал в Берлин, хвалился успехами, его повысили до подполковника. И мне было понятно, за какие достижения. Но очки на нем были те же — темные. И задумка, как оказалось, тоже отнюдь не светлая.

Он явился с утряни, когда мы возвращались с завтрака, чуть ли не ногой открыл дверь особняка и сразу отправился в комнату доктора Баумайстера. И даже мы слышали, что разговор у них был на повышенных тонах. Потом Лингард говорил с доктором Вебером, потом вызвал в свой кабинет Аксельбаума, следом за ним — Феликса Шульца. Снова вернулся к Баумайстеру. И снова говорили они довольно громко. Лингард ему что-то приказывал, а Баумайстер советовал ему катиться куда подальше.

После обеда Аксельбаум велел нам получить винтовки и построиться у автобуса. По всему, нас собрались куда-то везти. Я заметил, что Генрих, вроде немного повеселевший здесь от видов апельсиновых рощ, снова побледнел. И, идя на построение, буквально волочил за собой винтовку.

Лингард закончил промывать доктору Баумайстеру мозги, вышел к нам, осмотрел. Отдельно кивнул Феликсу.

— Ну что, курсанты, готовы делом подтвердить свою верность Германии и Фюреру? — спросил он громко.

Значит, нас действительно, повезут в тюрьму на расстрел, подумал я. Кажется, и Лотар почувствовал, что нас вооружили отнюдь не для того, чтобы посидеть в окопах и понаблюдать за атакой дохлой пехоты. Так затравлено он на меня посмотрел. Стрелять я ни в кого не хотел. И очень не хотел, чтобы стрелял кто-то из тех, с кем я сплю в одной спальне, сижу за одним столом, делю хлеб.

— Не делай этого, — вдруг услышал я громкий голос Генриха. — Не делай.

Я чуть высунулся из строя и посмотрел на Генриха, замыкавшего шеренгу. Но губы его были плотно сжаты, а его голос в моей голове продолжал звучать.

«Тебя никто не похвалит за это. Гимлер не похвалит. Кто-то из гаденышей может сорваться. Особо этот — заморыш Генрих. Может, велеть ему остаться? Гнать его надо, давно гнать. Но кто тогда пойдет к духам? Почему они не принимают других? А остальные? А этот баронский выкормыш Юрген? Вдруг расскажет матери? Да и так узнают. Как на это посмотрят в Берлине? Эти чинуши, эти белоручки… Могут ведь и не одобрить. Каждый готов подножку подставить. Тем более — они воняют. А тебя только что повысили. Такое не прощают»…

Лингард ходил вдоль строя туда-сюда. Это что же, Генрих читал его мысли? Или внушал эти мысли ему?

— Ладно, — вдруг решил Лингард. — Отбой, вольно! Можете сдать оружие. Сегодня — свободны.

И я понял, что проверки на верность посредством расстрела не будет. По крайней мере — сегодня. И посмотрел с благодарностью в сторону Генриха.

— Зильбер — ко мне в машину, — скомандовал Лингард.

Я сдавал винтовку и быстро прокручивал в голове варианты предстоящего разговора. Кажется, мой план сработал. Не зря ведь Лингард Феликса вызывал и о чем-то с ним говорил. Говорил ли?

У Лингарда здесь был тоже «Хорьх», по модель поскромнее. Лингард сел рядом на заднее сиденье и приказал водителю кратко: «В штаб».

— Послушай, Пауль, я давно хотел с тобой поговорить, — начал Лингард издалека. — Как тебе вообще здесь?

— Здорово, господин штурм… ой… оберштурм…

— Оберст. Просто господин оберст, — поправил меня Лингард. — Так военные называют подполковников. По-военному скромно.

— Да, господин оберст. Здесь здорово, — сказал я, стараясь придать голову максимальную искренность. — Тепло. Намного теплее, чем у нас. И апельсины. Никогда не думал, что может быть столько апельсинов.

Не знаю, поверил в мою наивную искренность Лингард, или решил мне подыграть, но он прочел мне краткую лекцию про апельсины, что лучшие апельсины растут в Испании, а самые лучшие — в Марокко. От апельсинов перешли к доктору Веберу и к велосипедам. Я рассказал об очень удачной покупке доктором велосипеда в лавке.

— Что? Всего шестьдесят марок? Действительно, очень удачная покупка. А там еще подобные остались? Знаешь что, Пауль… А купи-ка себе велосипед. Даже лучше два. Себе и какому-нибудь своему другу. Этому Генриху, вы, кажется, с ним дружны?

Лингард достал кожаный бумажник и протянул мне две купюры. Я разглядел на одной какого-то дядечку мудрого вида и номинал в 100 рейхсмарок. Ого! Здесь, то есть в Германии — приличные деньги. Средняя месячная зарплата рабочего. А тут — сразу две сотни!

— Нет, ну что вы, господин оберст, я не могу…