Страница 39 из 66
Бринт вернулся с книгами.
Их было не так много, как я ожидала. Три старых тома с потрескавшимися корешками, две связки листов, несколько дощечек с выжженными знаками и маленький ларец, который он открыл только после того, как Каэрдан приложил к крышке родовой перстень. Внутри лежали тонкие пластины из потемневшей меди, похожие на ту, что мы нашли утром.
Шуш взобрался на стол и сразу заявил:
— Вот. Это уже похоже на память, а не на верхнюю писанину для красивых полок.
— Ты умеешь читать это? — спросила я.
— Я умею ругаться на тех, кто это переписывал. Читать пусть будут те, у кого пальцы длиннее.
Каэрдан сел за стол. Я — напротив. Таррен и Лиора устроились сбоку, хотя Каэрдан сперва хотел отправить их отдохнуть. Они синхронно посмотрели на него так, что он передумал без спора.
Это тоже было новым.
Раньше, наверное, он решил бы за них. Теперь хотя бы учился видеть, когда решение будет ещё одной дверью перед лицом.
Синий огонь горел ровно. От него буквы на медных пластинах проступали ярче. Каэрдан читал быстро, но каждую важную строчку переводил вслух. Не для меня одной. Для детей тоже.
— “В первый год после основания Грозового Клыка огонь был дан не башне, но очагу, ибо башня держит стены, а очаг держит дом”.
Лиора шепнула:
— Значит, Шуш не врал.
— Я оскорблён, — сказал Шуш. — Я преувеличиваю, ворчу и иногда ворую корочки. Но не вру в важных вещах.
Каэрдан перевёл следующую строку:
— “Первые Вейры клянутся: ни один ребёнок рода, ни один слабый под защитой крыла, ни один пришедший к очагу не будет назван бременем”.
Слово “бременем” легло на стол тяжело.
Я вспомнила надпись под первым знаком: очаг хранит тех, кого кровь назвала бременем. Вспомнила медную доску: когда отец предаст очаг, детей спасёт чужая хозяйка. Вспомнила, как Таррен говорил “ненужные” — наше слово.
— Значит, клятва была о защите, — сказала я.
— О защите детей и тех, кто слабее, — ответил Каэрдан.
Он смотрел на текст, но я видела, как побелели его пальцы на краю пластины.
Таррен спросил:
— Тогда почему нас хотели отправить в башню?
Бринт, стоявший у полки с книгами, медленно закрыл один том.
— Потому что клятву изменили.
Все посмотрели на него.
Управляющий вынул из связки лист, старый, с пожелтевшим краем и поздней печатью Совета.
— Я видел эту запись раньше, — сказал он. — Но не рядом с первыми пластинами. В архиве она хранилась в разделе о порядке наследования. Я не понимал, что это продолжение.
Каэрдан взял лист.
Его лицо изменилось уже на первой строке.
— Читай, — сказал Таррен.
Каэрдан молчал.
Мальчик резко поднялся.
— Читай. Если это про нас, мы имеем право.
Каэрдан посмотрел на сына.
В этот миг я увидела, как легко было бы ему стать прежним. Приказать сесть. Сказать, что детям не место рядом с такими записями. Убрать страшную правду повыше, туда, где взрослые решают, что дети выдержат, а что нет.
Он не сделал этого.
— “В год раскола старшие роды постановили, — прочёл он глухо, — что сила рода принадлежит не очагу, но крови; не детям, но власти; не слабым под крылом, но тем, кто способен удержать башню”.
Синий огонь в очаге дрогнул.
Лиора прижала ложку к груди.
— Это плохие слова, — сказала она.
— Очень, — ответила я.
Каэрдан продолжил:
— “Те, чья искра не служит порядку, должны быть укрощены в Тихом Крыле до признания их пригодности”.
Таррен отступил на шаг.
Свет на его пальцах вспыхнул, но не сорвался. Я уже поднялась, но он сам посмотрел на очаг. На синий огонь. Вдохнул. Сжал и разжал пальцы.
— Укрощены, — повторил он.
Слово было взрослым, тяжёлым, гадким. Совсем не для детского голоса.
Каэрдан встал.
— Этого больше не будет.
— Потому что огонь погас наверху? — спросил Таррен.
Каэрдан посмотрел на него.
— Потому что я прочёл, что мой род сделал с клятвой. И потому что ты мой сын.
Таррен не ответил. Но на этот раз не отвернулся сразу.
Лиора тихо спросила:
— А почему искра у нас такая?
Каэрдан снова посмотрел на лист, потом на медные пластины.
Шуш вздохнул и сел на край стола, болтая лапами.
— Потому что когда дом клянётся защищать детей, а потом начинает решать, какие дети удобны для власти, огонь обижается. Только огонь обижается не как человек. Он трещину оставляет. В каждом следующем пламени.
— В нас? — спросила Лиора.
Я подошла к ней и присела рядом.
— Не в вас как в ошибке. В клятве, которую сломали до вас. Это не одно и то же.
Она посмотрела на меня с такой жадной надеждой, что у меня больно кольнуло в груди.
— То есть мы не плохие?
— Нет.
Таррен резко отвернулся к очагу.
Каэрдан подошёл к детям, но остановился на расстоянии. Я видела, как ему хочется сделать что-то простое, отцовское: положить руку на плечо, обнять, исправить одним движением то, что копилось годами. Но он уже начал понимать, что близость нельзя взять, как родовой меч со стены.
— Вы не плохие, — сказал он. — И не бремя. И я должен был сказать это раньше.
Лиора смотрела на него снизу вверх. Таррен молчал.
Я тоже молчала.
Потому что это было правильно.
И потому что этого было мало.
К вечеру синий огонь не погас.
Наоборот, Медная Печь словно стала крепче. Люди нижнего двора подходили к двери, но не входили без разрешения. Дана принесла тёплые одеяла для детей, хотя те уже давно могли уйти наверх. Рик поставил возле двери ведро с водой, “на всякий случай”, а потом принёс второе, потому что рядом с новым огнём ему хотелось быть полезным. Мерст вместе с мастером закрепил дверь так, что она впервые перестала скрипеть, и Шуш объявил это почти чудом, но попросил не зазнаваться.
Каэрдан отправил Бринта к Совету с официальным уведомлением.
Не просьбой.
Уведомлением.
Я видела текст, потому что он написал его за моим столом, среди муки, медных пластин и котлов. В нём было сказано, что Медная Печь признаётся действующим первым очагом Грозового Клыка до завершения проверки древних клятв. Нэяра Сольм закрепляется хозяйкой Медной Печи на основании решения Совета о передаче крыла и отклика очага. Наследники Таррен и Лиора Вейр не могут быть перемещены в Башню Тихого Крыла, ограничены в посещении Медной Печи или переданы наставникам без личного решения Каэрдана Вейра.
Когда он поставил печать, в кухне стало тихо.