Страница 4 из 6
Он шел, спотыкаясь. И когда русские вывели его на улицу и посадили на камни, тот самый черноволосый вернулся к кухне, и ему налили снова котелок супа. И потом русские потащили его вместе с девочкой куда-то в развалины. И там в доме без стены, на кровати они нашли старика. Беспомощного, с трясущимися руками и слезящимися глазами. И русские заставляли его смотреть, как эта девочка, хлюпая носом и шепча какие-то добрые и нежные слова, кормила дедушку с ложки и вытирала платком ему подбородок. Мальчик смотрел, как девочка, пытаясь выразить благодарность, приседала в книксене и все тараторила слова благодарности господам офицерам. А когда ее стали расспрашивать, она снова расплакалась и рассказала, что отец ее не вернулся с фронта, а мама пропала во время бомбежки. И она осталась одна с дедушкой и кормила его, пока не кончились продукты. А потом она пошла искать еду и увидела кухню и немцев, которым наливали суп, и ей налили. Ей даже дали для этого свой котелок чужие солдаты. Шелестов смотрел на этого немецкого парня и физически ощущал, как у того в голове переворачивается мировоззрение в связи с тем, что он увидел. Орды дикарей, которые придут и будут все уничтожать, убивать, насиловать, грабить, пожирать детей, плясать на костях немцев, вдруг превратились в нормальных людей. Да, строгих, но понимающих, что такое человечность, уставших от войны, но готовых и дальше сражаться за свои идеалы, ради своих целей, за свой народ. А вот немцы… такие, как вот этот паренек, они тут были лишними, они были тенью прежнего страшного мира, его страшного конца.
– Что за мальчишка?
Майор Крапивин из городской комендатуры встречал группу на аэродроме, помогал устроиться. Сейчас, увидев Шелестова и его товарищей на камнях неподалеку от полевой кухни, он остановил мотоцикл и подошел к оперативникам.
– Знакомая публика? – спросил Шелестов.
– Да, пока еще встречаются, приходится вылавливать. Фанатики.
– Пороть их надо, – буркнул Буторин, – как у нас пороли во все времена. Теперь уже поздно.
– А мне кажется, что этот многое уже понял, – покачал Коган головой. – В каком-то смысле он уже сам себя выпорет бессонными ночами и горячим стыдом.
Крапивин смотрел на немецкого парня, как тот смотрит на город, на немцев: и тех, кто помогает расчищать улицы, и тех, кто стоит в очереди за пищей, как он опускает голову и кусает губы. Явно не то ожидал увидеть этот паренек после прихода Красной армии. И майор из комендатуры решил за всех. Он повернулся и крикнул по-немецки:
– Густав! Подойдите сюда, пожалуйста!
От группы немцев, грузивших обломки бревен на машину, отделился высокий пожилой человек в длинном черном пальто и с седыми кайзеровскими усами. Он подошел, вытирая ладонью лицо. Не вытянулся перед русским офицером, не щелкнул с готовностью каблуками. Было в этом старике и какое-то достоинство, и понимание.
– Да, господин майор?
– Густав, вы знаете этого парня?
– Нет, он мне незнаком. – Старик оглядел паренька с головы до ног и нахмурился, он наверняка понял по его одежде, к какой организации тот принадлежал.
– Возьмите-ка вы его под свое покровительство, Густав. Запутался паренек, но, кажется, он начал многое понимать. А у вас он прозреет, по-другому станет смотреть на новый мир без нацизма.
Старик постоял возле русских офицеров, глядя на парня, потом вздохнул и кивнул ему:
– Пойдем со мной.
Паренек удивленно посмотрел на Густава, поднялся. Потом непонимающе оглянулся на русских, но Шелестов махнул ему рукой.
– Иди, иди! С Густавом. Будешь работать с ним: помогать людям, город восстанавливать. И страну.
– Товарищ подполковник, – Крапивин бросил взгляд на наручные часы, – вас срочно просит прибыть к себе генерал Берзарин.
Платов в Москве шел по коридору в сторону кабинета Берии, здороваясь по пути с коллегами. Внешне он был спокоен. Никто не мог похвалиться, что видел комиссара государственной безопасности хоть раз в жизни раздраженным, взбешенным. А тем более напуганным, расстроенным. В феврале 1944 года одновременно со своими прочими обязанностями ему пришлось возглавить отдел «С», который занимался агентурной работой и обобщением материалов по атомной проблематике. А в мае 1945 года ему пришлось возглавить отдел «Ф» НКВД СССР. Сейчас, когда война закончилась, очень важно было активизировать работу с гражданами СССР на территории Восточной Европы и побывавшими в плену или интернированными. Это предполагало большой объем агентурной работы, чисто проверочной: проверка и фильтрация репатриируемых советских граждан и граждан союзных и нейтральных государств.
И сейчас Платов шел к Берии с докладом о том, что группа «Химера» уже двое суток не выходит на связь. Петр Анатольевич снова и снова прокручивал в голове последнюю информацию. Ничто не предвещало провала, могла произойти только случайность, одна из тех, которые предвидеть невозможно. Но это слабенький аргумент в докладе руководству…
– Разрешите? – Платов открыл дверь и замер на пороге.
В кабинете Берии горели все светильники и люстры. Там было светло как днем, и это радовало. Будь сейчас в кабинете наркома полумрак, и снова накатит сонная вялость, снова начнут утекать последние силы. Берия только что вернулся с ночного совещания Государственного комитета обороны и теперь сидел за столом и что-то быстро писал на листе бумаги. Платов подумал, что у Берии может быть очень мало времени и доклад ограничится общими сведениями и до дела «Химеры» не дойдет. Но нарком поднял ясные внимательные глаза на Платова и бросил на стол карандаш. «Двужильный, – подумал комиссар госбезопасности, – точно двужильный».
– Садись, Петр Анатольевич! – приказал Берия, убирая лист бумаги, на котором писал, в верхний ящик стола. – Ситуация накаляется, становится все сложнее. А мы-то мечтали, что закончится война и сразу отдохнем. Мечтали? А вот не вышло отдохнуть, все только хуже становится. Инженеры проекта ФАУ, по нашим сведениям, попали к американцам, атомный проект утекает между пальцами… Что у тебя? Какие сведения от группы «Химера»?