Страница 37 из 76
И тут я почувствовала, как к нам с напарником решительно и неотвратимо приближается катастрофа. И имя ей – икота. Моя грудь содрогнулась в спазме, но прежде, чем изо рта успел вылететь первый звук, мне его нагло и бескомпромиссно заткнули. А поскольку обе руки рассветного оказались заняты: одна держала метлу, вторая – меня, Хард использовал самый эффективный вид кляпа, который издревле знали мужчины.
Прикосновение губ к губам. Мимолетное. Нежное и бесконечно долгое в своем случайном миге. От которого мое сердце забыло, что нужно биться. А в следующий момент мою нижнюю губу чуть прикусили, чтобы тут же выпустить и прошептать:
— А теперь, Од, можешь дышать.
Слова, сказанные тихо-тихо, так чтобы только я услышала, произвели эффект ударившей в меня молнии. Сердце наконец вспомнило, что должно сокращаться, грудь дернулась в судорожном вздохе, губы открылись для вдоха и.. нового поцелуя. На этот раз напористого, глубокого, яростного и обескураживающего.
Хард отстранился от меня так же резко, как и поцеловал. А я еще несколько мгновений не могла поверить, что он это сделал и..
— Зачем? – беззвучно, одними губами спросила я.
На меня посмотрели серьезно, без тени самодовольства. Лишь зрачки рассветного расширились так, что его глаза заполнила тьма. А еще жилка на виске Харда бешено пульсировала. И мужская грудь часто вздымалась.
— Зато помогло, – слегка невпопад выдохнул страж чуть слышно.
Я едва смогла разобрать слова. А вот что отлично почувствовала – как горели губы, которых коснулось его дыхание. Наш поцелуй длился несколько мгновений, но после него в груди возникло странное томящее чувство, а из головы, наоборот, испарились все мысли до единой. А вместе с ними из тела и гадская икота!
Как только я это поняла, пришло и осознание, что случившийся поцелуй не просто спонтанный порыв, а тщательно спланированная акция! Лишь логика и расчет.
От этого стало обидно. За мои мурашки по спине, за бешено колотившееся сердце.. Да за все! Хотелось высказать, что думаю о некоторых манипуляторах. Хотелось.. но не моглось. Иначе нас бы точно заметила та троица внизу, разговор которой становился все эмоциональнее:
— Да у вас самих плетения не лучше! – сварливо и слегка сипло произнес смутно знакомый голос.
— А то мы не знаем, – запальчиво возразил второй.
— Значит, нужно найти поскорее того, кто знает.. – отозвался третий.
— Думаешь, успеем? – прозвучало уже тише: троица начала удаляться.
— Попробуем.. – было последнее, что я разобрала.
Хард проводил троицу задумчивым взглядом. А когда вновь повернулся ко мне, я негромко, но четко произнесла:
— Еще раз так сделаешь – закопаю.
— Буду этого ждать, – так же серьезно ответил этот.. гад! Даже не смутился для приличия!
Видимо, он экономил все свои приличные манеры для того, чтобы помочь мне перебраться наконец-то на подоконник. И когда я спрыгнула в комнату, перед тем, как захлопнуть окно, Хард произнес:
— Я рад, что твоя икота прошла.
В ответ я от души хлопнула створкой. Ибо бесило! Причем все! В особенности то, что мне этот поцелуй, кажется, понравился..
— Ты чего так долго? – вернул меня в реальность сонный голос братца. Мик уже успел вытоптать себе по центру подушки ямку и залечь, свернувшись калачиком, спрятав морду в лапах.
Я посмотрела на братца. Затем на окно и поняла, что ложь абсолютная – явление крайне редкое, почти реликтовое. Скорее бывает такая правда, которую говорить можно, и такая, которую другим знать пока не нужно.
Случившееся за окном явно относилось ко второй категории. Так что я просто ответила:
— Внизу проходили адепты. Пришлось переждать, – и при этом даже ни один факт не исказила! А то, что не про все упомянула, – так Мик спокойнее спать будет!
Вот только про «спать» я, кажется, погорячилась. Потому как, уже проваливаясь в дрему, услышала, как братец, потоптавшись по подушке, куда-то пошел. Шуршание, цокот коготков, звуки бурной хомячьей деятельности.. А потом то ли все стихло, то ли я отрубилась.
Утро же началось со стойкого ощущения, что ночь нужно оштрафовать за превышение скорости. Разбудили меня звуки, с которыми обычно трещат по швам все планы. Но на деле все оказалось не столь печально. Просто Мик этой ночью вел неравный бой с крысами за колбасу в кладовой академии и сейчас, учтя все свои промахи, мастерил себе.. броню! Шлем из скорлупы грецкого ореха, меч из внушительной портняжной иглы и панцирь из коры!
К слову, колбасу братец отвоевал-таки, но, судя по следам укусов, уволок он трофей из чистого принципа, потому что есть копченый полукруг было нельзя. Таким грязным и изъеденным тот был. Так что между завтраком в столовой и добычей братца я однозначно выбрала первое.
А глядя на самовыгрызенные латы Мика, предложила ему, раз уж у меня практика в цехах, смастерить настоящие хомячьи доспехи. Из стали.
Обрадованный братец с энтузиазмом полез ко мне в сумку и все то время, что я собиралась на занятия, поторапливал меня, чтобы я, не приведи небесные хранители, не опоздала на практику. Видимо, железные штаны ему были ну очень нужны.
Для меня же архиважным было все успеть: и позавтракать, и добежать до восточного корпуса через парк. Все же, когда академия и прилегающие к ней строения занимают по площади целый городской квартал, передвигаться порой нужно очень быстро, если не хочешь опаздывать.
Так что после того, как вышла из столовой, я припустила по аллее, после свернула к тренировочной арене. Миновав ее, нырнула под арку здания библиотеки и там-то с разгона влетела в адепта. Знакомого такого, век бы его не знать!
Молочко, сверкнув на меня алыми глазами, веско произнес:
— Маккензи, нам надо серьезно поговорить! – И заступил мне дорогу.
Я же, увидев грозный силуэт адепта, начала обходить Альбира по дуге, когда он схватил меня за руку, желая остановить. Это стало его фатальной ошибкой: я сегодня была целеустремленной, как дворник. В смысле готовой сметать буквально все на своем пути.
Резко дернула запястье на себя так, чтобы альбинос покачнулся. И, пока он, инстинктивно взмахнув рукой, ловил равновесие, я что есть силы саданула башмаком по его лодыжке.
Хватка красноглазика ослабла. И я поспешила освободить свое запястье из пальцев Молочка, а себя всю – от его общества. Развернулась на каблуках и величественно и решительно, на той скорости, которая отделяет гордый уход от побега, поспешила прочь.