Это несерьезно

— Маргарита Власова… то есть, Воронцова. Моя сумасшедшая, невыносимая, самая лучшая женщина на свете. Мы начали с контракта, мы наделали кучу ошибок, но я клянусь тебе: каждый день своей жизни я буду доказывать, что ты — это единственное правильное решение, которое я когда-либо принимал. Выйдешь за меня? По-настоящему?

Я открыла рот, чтобы прокричать «Да!», но в этот самый момент меня накрыла такая мощная, раскаленная волна боли, что слова превратились в сдавленный, животный скулеж.

— А-а-ай! — согнулась пополам, мертвой хваткой вцепившись в его плечо.

Артур в панике попытался подскочить на ноги.

— Марго⁈

— Не вставай! — прошипела, вдавливая его обратно в пол и тяжело дыша, пережидая схватку. — Подожди… сейчас отпустит… фу-у-ух…

Боль медленно пошла на спад. Я выпрямилась, тяжело дыша и глядя на своего мужа, который всё еще стоял на одном колене посреди молла, сжимая в руке кольцо за несколько миллионов, и смотрел на меня с нескрываемым ужасом.

Шмыгнула носом, смахнула слезу.

— Только после того, как купишь мне пони.

Артур замер. Он не моргал секунды три. Просто смотрел на меня, осмысливая масштаб моего безумия.

— Господи, — наконец выдохнул он, пряча коробочку в карман и поднимаясь на ноги. — Будет тебе и пони, и обои, и всё что угодно. Всё, поехали рожать, маньячка ты моя.

* * *

У нас родился сын.

Персиковые обои всё-таки придется заменить.

Гадство.

Я ведь всё купила персиковое.

Лежу в палате и смотрю на то, как Артур держит нашего сына и безумно, счастливо улыбается. Рядом Анька и Марк. А я с раздвинутыми ногами и сложенными руками на груди смотрю на это всё.

— Ну ты чего, Марго? Выглядишь так, как будто не рада, — говорит Анька, присаживаясь на край постели.

— Я хотела дочь.

Артур усмехается.

— А я говорил, нужно было узнавать на УЗИ.

— Всё-то он знает.

А Марк тихо смеется.

— Я столько часов страдала, этот терминатор разорвал меня вдоль и поперек, и что я слышу? «Поздравляю, мальчик». Да я полмагазина скупила, у меня там одни розовые да персиковые вещи!

— Не выбрасывай, может, когда у нас с Марком будет ребенок, понадобится.

Отец тут же поворачивается.

— Лицо проще, Соболев, я не беременна, — тут же осаживает его Анька, и я смеюсь.

Артур подходит, осторожно отдает мне в руки сына и целует в макушку.

— Я люблю тебя.

Вскидываю на него глаза.

— Говоришь это, потому что я тебе сына родила?

— Ерунды не говори.

И тут у них одновременно — у Марка и Артура — начинает звонить телефон.

— Опа, конец света, — говорит отец, доставая мобильный. — У тебя кто?

— Викторович, — отвечает Артур, хмурясь на экран.

— У меня Свиридова. Один объект. По коням, зять.

— Серьезно? — выпучиваю глаза. — Воронцов⁈

— Прости, любимая, но за последний месяц я и так сильно просел в работе. Обещаю, как вас выпишут, ни на день от тебя не отойду.

— Врешь и не краснеешь.

Он снова целует меня. Много-много раз. В губы, в щеки, в нос.

— Люблю.

И они выходят. Два трудоголика, которые даже рождение наследника не могут отпраздновать без отчетов и смет.

Анька придвигается ближе, заглядывая в маленький, туго запеленатый сверток в моих руках.

— Какой хорошенький… — ее голос повышается на октаву. А потом она замирает, и глаза ее округляются. — Господи, это что, я теперь бабка?

Едва сдерживаю смех, хотя швы внизу тут же отдаются тупой болью.

— Баба Аня. Вот прикол.

— Мне двадцать пять!

И мы начинаем смеяться.

Опускаю взгляд на сына.

Он такой крошечный. Красный, сморщенный, с зажмуренными глазками и пушком темных волос на макушке. Он смешно чмокает губами во сне, и в этот момент в моей груди что-то с оглушительным треском ломается.

Вся моя броня, весь мой цинизм, все мои страхи — всё это осыпается пеплом. Я смотрю на него, и меня накрывает такой абсолютной, животной, всепоглощающей любовью, что становится трудно дышать.

— Он похож на Артура, — тихо говорит Аня. — Та же недовольная складка между бровей. Как будто уже собирается кого-то уволить.

— Сто процентов. Маленький диктатор.

— Ты как вообще? — голос подруги становится серьезным, пропитанным той самой искренней заботой, от которой мне хочется снова разрыдаться. — Сильно болит?

— Терпимо. По крайней мере, я выжила. Хотя в какой-то момент, когда начались потуги, я всерьез хотела потребовать развод, чтобы Воронцов тоже помучился с бумагами.

Аня тихо фыркает.

— Ты молодец, Рит. Правда. Я так за тебя рада. Кто бы нам годы назад сказал, чем всё это закончится? Ты — замужем за Воронцовым, с ребенком на руках. Я — с твоим отцом.

— Да уж. Сценаристы бразильских сериалов нервно курят в сторонке, Смирнова.

Дверь палаты вдруг распахивается без стука.

Я вздрагиваю, ожидая увидеть медсестру, но на пороге появляется Рома. В накинутом поверх рубашки белом халате, с огромным, просто неприличных размеров плюшевым медведем синего цвета, который едва пролезает в дверной проем.

— Ну что, где тут мой племянник, которому через пару лет гарантированно понадобится моя профессиональная психотерапевтическая помощь? — заявляет Рома, впихивая медведя в палату.

— Рома. — закатываю глаза, но губы сами собой растягиваются в улыбке.

— С такими генами, как у Воронцовых и Соболевых, пацан либо к пяти годам захватит мир, либо заработает нервный срыв. Привет, Анна, — он кивает Аньке. — Прекрасно выглядишь для новоиспеченной бабушки.

— И ты туда же! Я вас всех ненавижу.

Рома подходит к кровати. Оставляет медведя в кресле и склоняется надо мной. Его вечно насмешливый, сканирующий взгляд вдруг теплеет. Он смотрит на спящего малыша, и я вижу, как у моего саркастичного деверя-мозгоправа дрогает кадык.

— Мелкий, — констатирует он шепотом. Осторожно, кончиком указательного пальца гладит малыша по щеке. — Добро пожаловать в дурдом, пацан. Дядя Рома тебя в обиду не даст.

— Имя-то хоть придумали? — спрашивает Аня, наблюдая за этой милотой. — А то родили, а как зовут — не знаем.

Я вздыхаю.

— Мы с Артуром до последнего спорили. Он хотел Марка, в честь отца. А я сказала, что если в семье появится еще один Марк, мой папаша вообще нимб наденет и решит, что он божество.

— Согласен, одного Соболева нам с головой хватает, — кивает Рома. — Так на чем остановились?

— Михаэлла?

В палате повисает звенящая пауза.