Страница 36 из 38
Тонкие ветви ближайшего дерева потянулись к нему, обвили поперек живота, приподняли и встряхнули. Черт вяло приподнял голову и уставился на окружившую его громаду весеннего леса.
— Земля тебя не принимает, — повторил скрипучий голос из чащи. — Уходи.
Выкашляв кусок сухой грязи, черт прохрипел:
— Некуда мне идти.
— Ты не наш.
— А «вы» — это кто? Лесное вече?
За наглость дерево хлестнуло его веткой по ляжке, и черт застонал.
— Много здесь разных, тебя никто не узнает и принимать не хочет, — почти обиженно проскрипел незримый собеседник. — И в земле ты не гниешь.
— Так потому что я живой еще.
— Раз живой — уходи.
— Ты бы показался хоть, с кем я говорю?
Ветви перевернули его вверх копытами и встряхнули, на землю полетел мелкий лесной мусор.
— Леший, — натужно прохрипел черт. — Точно леший.
Повисев, он смиренно пробормотал:
— Ты прости уж, лесной батюшка, я, когда падал, особо не видел, куда меня занесло.
— Ветки поломал. Думал, хоть корням корм будет, а ты не помер.
— Прости, — повторил черт. — Я бы мог, но, сам понимаешь, за такими, как я, смерть неохотно приходит.
Ему показалось, что весь лес вокруг раздраженно вздохнул.
— Куда летел? — вдруг спросил леший.
— Не куда летел, а от кого улетал, батюшка. Угораздило меня, представляешь… — Слова не шли с языка, черт хрюкнул и замолчал.
— Ну?
— Скажешь, что это глупость.
— Рассказывай свою байку, не то закину в болото.
Подумав, черт потер морду и начал:
— Меня приютила девица. Исцелила сломанные ноги, выходила. Я жил с ней, помогал, а потом… Леший, а леший?
— Чего тебе?
— Ты любить умеешь?
Чаща заскрипела, стволы задумчиво закачались, взрывая корнями землю.
— Не понимаю, о чем спрашиваешь, — наконец ответил леший. — О любви только люди шепчут. Знаешь, сколько их в этой топи сгинуло?
— А черти? Черти прыгали в топь?
— Хочешь первым стать?
Вдруг лес содрогнулся, ветви отпустили черта, и он упал на землю. Из чащи раздался неожиданно понимающий шепот:
— Так ты от горя слег?
— Получается, так.
Черт подобрал под себя копыта, уселся и стал выводить на земле узоры коготком. Он весь болел — от острия рожек до кончика хвоста. Столько зим прошло, а легче не становилось.
— Лес и мой, — вдруг начал леший, — и ничей. Можно любить лес? Можно. Но станет ли он твоим? Нет. Его не присвоить, как не присвоить землю, из которой растут корни. Землю любить можно, но твоей она не станет никогда. Вот что мне известно о любви.
— Ничего ты не понимаешь, — с горечью выдохнул черт. — Коряги твои, болота… А я о человеке говорю! О сердце, что колотится от одного ее взгляда!..
— Тогда уходи.
— А вот и уйду! Советчик выискался, сидит в буреломе, глупости какие-то городит…
Черт увернулся от потянувшихся к нему веток, обратился вихрем и взлетел в небо. Куда ему было деваться? Конечно, к ней отправился, к Агриппе, чтоб еще хотя бы раз поглядеть на нее. А вдруг она передумала? Вдруг, потеряв его, поняла, что и ее сердце неспокойно?
Дорогу он нашел легко, приземлился в знакомом дворе, спрятался за углом бани. Многое изменилось — и забор появился, и прохудившуюся крышу хлева починил кто-то. Кусты какие-то посадили у крыльца, наличники приладили…
«Подлец, всю мою работу переделал!» — со злостью подумал черт и юркнул в открытое окно.
Агриппа сидела у печи. На коленях — уже подросший пухлощекий дитенок. Она расчесывала пух на его голове, нашептывала мудрые слова, а черт притаился, боялся даже вздохнуть. Как же он скучал по ней, оказывается!..
В избу тихо вошел тот, кого видеть черт хотел меньше всего, — Мирош. Агриппа легко поднялась с лавки, шагнула к нему, большие, потемневшие от солнца руки мужика обняли и ее, и сына, он пробормотал что-то нежное, и столько любви было в его устремленном на жену взгляде, столько нежности, что черт скорчился, упал на колени и расцарапал когтями пол. А хуже всего было то, что Агриппа отвечала ему тем же — той же нежностью, той же невыразимой любовью.
До ночи черт сидел в углу и таращился на любимую женщину, а когда Мирош ушел спать, наконец явил себя, выступил из темноты.
Агриппа будто и не удивилась, увидев его, даже поманила рукой, позволила подойти к колыбели. Черт заглянул в нее, тихо фыркнул, ощутив сладкий запах материнского молока, и прошептал:
— На тебя похож.
— Будешь его от бед оберегать?..
Черт поднял морду и посмотрел на Агриппу. Немного уставшая, с едва заметными морщинками у глаз, она стала еще красивее, чем прежде. А сердце, его глупое сердце, сладко сжалось, стоило ему понять, что она позволяет ему остаться.
— И его, и тебя. И Мироша. Двор ваш, дом, скотину, каждую травинку, коль попросишь. Никогда больше не уйду.
Сказал и вдруг понял все, что ему пытался втолковать леший: любить и не обладая можно. И не только женщину, но и все, что ей дорого.
Черт отступил от колыбели, вся его суть преисполнилась понимания. Он юркнул за печь и улегся на маленький тюфяк, который Агриппа соорудила для него много зим назад. И ведь не выбросила, не сожгла… Ждала, выходит?
— Буду подле тебя всю твою жизнь, а после в Навь отведу. Никогда ты одна не останешься. — Черт зевнул. — Обещаю.