Страница 23 из 38
— Такие, как я, рождаются в особой сорочке. Такие, как он, — тоже. И если в одно время рождаются и кресник, и кудлак, то нам суждено стать врагами и биться до тех пор, пока один из нас не умрет. — Яр прикоснулся пальцами к носу и поморщился. — Я защищаю, он разрушает. Я лечу, он отравляет. И он, сволочь, сильным оказался…
Сама не зная, зачем это делает, Рослава вдруг кинулась к нему, упала на колени подле его ног и сжала бедра Ярко пальцами — крепко, до боли.
— Уедем, — прошептала она. — Черт с ними — и с кудлаком, и с селом!..
— Погоди, погоди!.. — Он обхватил ее лицо ладонями и неожиданно твердо сказал: — Нет.
Ударить бы его, расцарапать лицо! Прошипеть, что так и сдохнет в этой дыре, но слова не шли — горло перехватило; Рослава все силилась произнести хоть что-то, но не могла.
— Я родился здесь, эта земля — моя. И защищать ее должен не по собственному разумению, а из ответственности перед родом, — так же твердо сказал Ярко. — Моя сила передавалась от деда к деду, каждый человек в селе для меня как родной. Я…
— Сдохнешь!.. — наконец прошипела Рослава, вскочив на ноги. — Если не кудлак тебя порвет, то те, кого ты родными называешь! Люди не умеют быть благодарными, помяни мое слово!
— Да кто ж тебя так обидел, милая?.. — Избитый Яр смотрел на нее так, будто это на ее лице живого места не было. — В людях много добра, любви, благодарности. Ну же, птичка, подойди ко мне…
— Руки убери! — взвилась Рослава. — Мальчишка! Щенок! Ничего о жизни не знаешь!
Яр медленно поднялся. Она ждала заслуженного удара, но не пряталась — расправила плечи, задрала подбородок.
— Ты кричи, кричи. Только не уходи никуда, ладно? Щенком буду, межеумком, лишь бы из твоих уст эти слова слышать. — Яр мягко улыбнулся сквозь боль. — Пойду баню затоплю. Кости ноют.
— Ты ведь умереть можешь! — не сдержавшись, выкрикнула Рослава.
Обернувшись у порога, Яр пожал плечами и ответил:
— Пусть так. Зато теперь я точно знаю, что тебе не все равно, даже если ты всеми силами пытаешься доказать обратное.
Оставшись в горнице одна, Рослава медленно опустилась на лавку.
Не все равно.
Ей действительно не все равно.
Плохо все стало куда быстрее, чем думалось Рославе: люди хворали, некогда румяные лица посерели. Теперь Ярко уходил из избы каждую ночь, возвращался избитым, едва живым, а она ничем не могла ему помочь. Сила, с помощью которой он обращался волком, не имела никакого отношения ни к новому Богу, ни к Зверю — только к земле, к крови, что за нее проливали деды Ярко. Ни заговоры на костях, ни шепотки не возымели действия — проклятый конь ломал ему ребра, выбивал зубы, но с рассветом раны неизменно исцелялись. Яр не соврал — биться с кудлаком ему придется до самой смерти, а умереть один из них должен до рассвета, иначе следующей ночью все повторится.
Рослава узнала, что днем кудлак тоже обращается человеком, и она пыталась найти его — и в воду глядела, и тело покидала, чтобы сквозь преграды проходить, но не нашла ни следа терзавшей село и Ярко твари. Потеряв всякую надежду, она напросилась пойти с ним на сельский сход, чтобы приглядеться к соседям.
Встретили ее там недобрыми взглядами. Бабы сбились в кучу с одной стороны большого костра, мужики — с другой. Уходить на женскую сторону Рослава не собиралась, потому стояла рядом с Ярко, гордо приподняв подбородок.
— Чужачку-то постеснялся бы приводить, — прошипела бабка в платке. — Глянь, глазищи у нее какие!..
— Самые красивые, — спокойно сказал Ярко.
— Кошачьи! — Бабка плюнула Рославе под ноги. — Не бывает таких глаз!
— Будет! — громогласно прервал спор сельский староста. — За чужачку поручишься, Ярко? Кто она тебе такая?
— Невеста, — не моргнув глазом ответил тот.
Староста стушевался, быстро кивнул и отвел взгляд. Рослава же покосилась на Ярко и даже наступила носком сапожка ему на ногу.
— Ты что такое говоришь? — шепотом спросила она. — На сельском собрании!..
— Разве я соврал? Другой такой, как ты, мне не найти, так что лучше уж умереть, чем тебя потерять.
— И на женскую сторону не погонишь? — Рослава прищурилась.
— Зачем? Ты во всем равна мне.
Услышав это, Рослава вдруг поняла, чего ей не хватало всю ее долгую жизнь, — этого глупого, наивного мальчишки со шрамом под мышкой и кровавым солнцем на плече. И это было странно, ведь с самого детства она грезила только о силе.
— …Целое стадо. Все до одной овцы сгнили, когда я на пастбище вернулся, — тем временем договорил один из мужиков.
— За день? — недоверчиво переспросил староста.
— Чем хочешь поклянусь, до сих пор лежат там, окаянные, мертвее мертвых. Даже вороны ими побрезговали.
— Сжечь бы их, — бросила Рослава. — Не то зараза в землю уйдет.
— А тебе слова не давали! — заявила бабка.
— Так, может, это ты творишь что-то в своей избе, а? — вмешалась дородная баба с красными бусами на шее. — Все рот девице закрываешь!
— Я?! Да мои деды за это село…
— Все знают, что у тебя дурной глаз, старая!
Староста пытался перекричать баб, но тщетно — те только громче переругивались, толкались локтями и уличали друг друга во всех возможных темных деяниях.
Рослава наблюдала за сварой, сложив руки на груди. Так и знала ведь, что все этим закончится: еще седмица — и добрые соседи перегрызут друг другу глотки.
— Плохой из меня защитник, — прошептал Яр. — Нужно скорее с кудлаком расправиться.
— И снопы на жниве сжечь.
— Сжечь?!
— Твой противник все заразой покрыл, — нехотя пояснила Рослава.
— Откуда ты знаешь?
— Видела.
Яр помрачнел.
— Плохо. Мы не можем просто взять и сжечь снопы, люди зиму не переживут.
— Пусть тогда отраву едят, да? Чтоб наверняка померли.
— Люблю я твой язык, но порой он острее иного ножа. — Яр провел пятерней по кудрям. — Как же я мог проморгать появление кудлака? Учуять бы мне его раньше…
Чувствовать себя виноватой Рослава не любила, но на этот раз вина все же кольнула сердце, ведь те ночи, в которые Ярко должен был проверять околицы, они провели вместе, нежась на шкуре у печи да познавая друг друга.
— Давай уедем? — снова предложила Рослава.
— Людей бросить? Родных? — Яр покачал головой. — Никогда.
— Не родные они тебе.