Страница 10 из 31
Я прислонилась спиной к откосу, так, чтобы свет из окна падал на лист, и принялась за чтение.
Мамин почерк был неровным, суетным, с кляксами на первых буквах: значит, спешила.
«Анита, родная. Дыши. С отцом все в порядке. Нам разрешили короткое свидание в этот выходной в полдень. Прингорская тюрьма. Восточная башня. Приезжай, если сможешь. Я так по тебе скучаю. Учись хорошо! Мы с тобой гордимся! Ты станешь лучшим переводчиком королевства! Держись. Твоя мама».
Я выдохнула. Так глубоко, что, кажется, вместе с воздухом ушла и часть души. Где-то на дне легких осталась только пустота и тишина.
Все в порядке. Папа жив. Его не отправили на каторгу раньше срока без суда. У меня есть время. И свидание, на котором я увижу его и… ничего не скажу о своей затее. И маме тоже. Им и так волнений хватает. У матушки слабое сердце. Да и здоровье. Характер, правда, сильный. А рука — тяжелая…
Вспомнив о последней, на миг прикрыла глаза. Надо успокоиться. Надо снова стать светской стервой. Нельзя, чтобы меня видели такой…
Зажмурилась покрепче, прижала письмо к груди и откинула голову так, что затылок уперся в угол меж оконным откосом и стеной.
Тепло. В академии было тепло — система отопления, хоть и древняя, работала исправно, если не считать ежегодных возгораний в крыле боевиков. Где-то далеко играли на лютне — не очень умело, зато с душой, и на нервах — профессионально.
Сомнения, которые я до этого гнала прочь, вылезли из своих темных углов. А вдруг у меня не получится? Вдруг не справлюсь…
Не поняла, в какой миг пальцы ослабли и письмо выскользнуло. Опомнилась. Распахнула глаза и увидела, как подхваченное сквозняком послание закружилось в воздухе, перевернулось несколько раз и тихо опустилось на каменный пол.
Ринулась за ним, наклоняясь на ходу. Видя лишь смятый для самолетика лист. Но тут чья-то рука — смуглая, жилистая, с длинными пальцами и четкими мозолями на подушечках — подхватила мамино послание быстрее, чем я успела моргнуть.
Как завороженная, я разогнулась, неотрывно следя взглядом за листком.
Сапоги из дубленой кожи, штаны, в оные заправленные, пояс с медной бляхой, рубашка чистого льна, с закатанными по локоть рукавами. Обнаженные предплечья. Сильные. Рельефные. С проступающим у запястья рисунком вен, поверх которых — мелкие росчерки застарелых шрамов: ожоги и резаные вперемешку. Вязь рун, обхватившая запястье точно браслетом…
Взгляд скользнул выше, на широкие плечи, которые не смогла скрыть расстегнутая жилетка.
— Ты обронила, — голос глухой, бархатный… Слушала бы и слушала такой… При других обстоятельствах.
Я, успевшая затормозить, от услышанного резко выпрямилась и оказалась в двух шагах от того самого студента, что привозил бульбу на поле. Тот самый «дурной вкус» настиг меня!
Малефик (да, теперь я могла утверждать, что этот тип явно проклятийник, не иначе: от него буквально разило тяжелой, всепоглощающей тьмой так, что даже я, девица без капли дара, это чуяла) стоял, держа в руках мамино письмо.
И меня словно переклинило. Я зашипела, зарычала и точно кобра метнулась к листу. В этот миг я готова была на все: солгать, украсть, убить, но вернуть себе это письмо!
Брюнет, не ожидавший от меня такой атаки, инстинктивно сделал шаг назад, отводя руку в сторону. Зря! Я ринулась в атаку точно кобра: молниеносно и безжалостно.
Рука дернулась к листу, я шагнула вперед, не глядя, и запнулась о сапог типа. Пальцы схватили лист. А в следующий миг я ощутила, что теряю равновесие и…
Говорят, утопающий хватается даже за соломинку. А падающий — вообще за все, что под рукой. Не перебирая — травинка там, веточка или пола жилетки…
В последнюю-то я и вцепилась, не желая терять равновесия. Только вот была одна проблема: гравитация. Этой заразе было плевать на все: чувства, планы, этикет… она вообще была дамой неумолимой. И потянула меня вниз. И малефика, к которому я пристала точно клещ, тоже.
Уже приготовилась, что сейчас на меня со всей дури рухнет мужское тело (и за дело, к слову, ибо нефиг истерить и хватать все, даже еще то все — и свое!), но к удивлению, брюнет выстоял. И мало того — удержал.
Так что мы на несколько мгновений зависли: маг — от недоумения, я — в прогибе, так что меж моей головой и полом была всего пара ладоней.
М-да… Вроде бы я была сильной и независимой. Вон, даже такого парня за грудки держала, но… Он при этом меня тоже. В своих руках. Одна из них легла на мою талию, вторая — сжала запястье, где под тонкой кожей заполошно бился, как мотылек о стенку светильника, пульс.
Идиотская поза. Идиотская ситуация. Идиотская я, очутившаяся в них обеих. А все потому, что всего на долю мига позволила чувствам взять верх. Нужно было сначала думать, а потом пугаться. Так нет же, браво, Анита, просто браво! Теперь думай, как выкрутиться из этого положения.
Вот мозги напрочь отказывались работать. А все из-за чьих-то глаз. Они смотрели на меня пристально и неотрывно.
А весь мой скромный жизненный опыт подсказывал, что когда парень переставал говорить, моргать и начинал пялиться на меня, то за этим следовали проблемы. И чем дольше длилась такая тишина, тем крупнее оказывались неприятности. От короткой заминки после невинного вопроса «Дай скатать домашку?» (и по итогу неуд обоим, ибо две работы оказались написаны слово в слово) до тишины длинною в маленькую жизнь после мрачного взора молодого законника, грохота ударов сердца о ребра и веской фразы «Ваш отец будет арестован»…
Так вот. Сейчас я угодила даже не в паузу. В вечность. Такую, которая была точно бездонная пропасть между двумя секундами.
Я смотрела в нее, и она в ответ вглядывалась в меня. Манила своим мраком, плескавшимся в глубине. Тянула туда, где нет боли и воспоминаний, что накрывают с головой.
Этот взгляд надо мной… Я под ним почти не дышала. Он словно украл землю подо мной. И держал, не давая сорваться.
А вот седая прядь упала. Расчертила собой мужской лоб, и я словно очнулась. Вынырнула на поверхность из безвременья в холл, где отчего-то стало враз темнее, и тени, еще недавно ютившиеся по углам, осмелели и выползли из своих нор, превратив ранний вечер в густые чернильные сумерки, затопившие все вокруг. И меня. И этого странного типа, который вслед за мной будто пришел в себя, сморгнул.
Его лицо с резковатыми чертами, словно они были выведены быстрыми точными движениями вышнего, помрачнело. Губы, тонкие, чуть приоткрытые, сжались в линию.
Малефик гулко сглотнул, будто только что пробежал от столицы до восточной границы королевства и обратно.
— Осторожнее… — рвано выдохнул он отчего-то севшим голосом. А я ведь его не душила даже… Ну почти. — Ты так ринулась к письму, словно в нем минимум гостайна.
Брюнет перешел сразу на «ты», не задумываясь. Да и не в том мы были положении для светского «вы». К тому же нашу нынешнюю сцепку можно смело приравнять к брудершафту. Да, без пенного в бокалах. Вместо них в жилах бурлила кровь. В моем случае — хорошо разбавленная страхом. Ибо прозвучавшая шутка для меня таковой не выглядела.
Испуг «А вдруг успел прочесть про отца?» затопил сознание, потому ответ получился резким:
— Интересоваться личными делами посторонних — это у тебя привычка или семейная черта?
В следующий миг мужское тело закаменело. Хватка на талии стала железной, и я ощутила себя будто в капкане. А в темноте взгляда, темного, точно первородный мрак, мне почудилось удивление. Словно я случайно открыла дверь, в которую чужим хода нет.
Но это длилось всего долю мига. А после малефик (да, теперь я окончательно уверилась в даре этого брюнета) на миг прикрыл глаза. Когда он снова посмотрел на меня, мне захотелось поежиться. Столько холода не знали и ледники горных вершин.