Тиллинхэст

Эта уверенность покинула меня, когда крышка слетела с третьего гроба. Как один, мы все отшатнулись, зажимая рты руками, прижимая носовые платки к лицам. Из гроба исходил ужасный запах. Он был ошеломляющим. Запах был зловонным, но со странной сладостью, которая делала его ещё более неприятным. Он был настолько сильным, что хотя после первого вдоха я задержал дыхание, воспоминание о нём осталось настолько отчётливым, что у меня подступила тошнота. Я прижал рукав пальто к носу и рту и, когда почувствовал, что должен, делал самые маленькие вдохи только ртом. Мне казалось, что я чувствую его вкус.

Теперь я знаю, конечно, что в нём не было ничего особенного — если понимать под «особенным» необычное. Безусловно, он был ужасен, но так много вещей ужасны. За время моего пребывания в этом дышащем мире я смог наблюдать, что характерная черта жизни в том, что всё находится в постоянном разложении. Трава засыхает, и цвет её опадает , — говорит Исаия. Всё проходит, даже когда мы смотрим. Ничто не чисто, всё разлагается, каждый, от новорождённого младенца до человека, испускающего последний вздох, все цветы, все животные. Теперь мы знаем, что и сам мир разлагается, солнце догорает. Нет постоянства, нет здоровья. Всё растворяется. Но это был мой первый раз, когда я стоял лицом к лицу с этой скрытой стороной мира, и запах ошеломил меня; он витал между моими вдохами, как дух, овладевший мной. Теперь я был напуган. Моя уверенность, такая твёрдая всего секунды назад, исчезла.

Я был не единственным. Круг вокруг гроба расширился. Мужчины позади меня застонали, когда запах достиг их.

Конвей оставался исключением. Он сохранял свою позицию у гроба. Его поза не выдавала признаков удивления или отвращения. Он выглядел так же, как и весь вечер. Не совсем расслабленным, но смирившимся. Наклон его плеч был печальным, усталым, не встревоженным или испуганным. Мужчина с ломом не открыл гроб; его крышка всё ещё лежала сверху. Он отступил за надгробие. Конвей сам наклонился и взялся за дерево обеими руками, поднимая крышку и кладя её на траву рядом с ящиком. Запах усилился. Я боролся, чтобы сохранить самообладание.

Конвей заглянул в гроб. — Вторая мисс Браун умерла полтора года назад, — сказал он. — Хотя её внешний вид может удивить некоторых из вас, это совершенно —

Его прервал крик одного из рабочих. — Это она! — сказал мужчина.

— Вовсе нет, — сказал Конвей, его голос всё ещё был спокоен, хотя он говорил громче, чем раньше.

— Она раздулась от этого! — снова закричал мужчина. — Это покрывает её губы!

Эти слова ничего не значили для меня. Я шагнул вперёд, чтобы взглянуть на труп.

Это было совершенно шокирующе. Лицо второй мисс Браун стало фиолетовым, почти чёрным. Её язык — тоже потемневший — торчал из открытого рта, и большое количество чёрной жидкости, блестящей, липкой, как сироп, воняющей смертью, вытекло изо рта и носа и пропитало воротник её платья. Одна рука была согнута, кисть прижата к боку гроба. Её живот был вздут, почти как если бы она ждала ребёнка. Я никогда не видел ничего подобного. В тот момент я поверил бы, что она бродит по ночам.

— Я понимаю, это сюрприз, джентльмены, — сказал Конвей, — но я уверяю вас —

Его голос был заглушён рёвом толпы. Другие, как и я, подошли заглянуть в гроб, и они вскрикивали от удивления, отвращения, новообретённой уверенности.

— Джентльмены, — сказал Конвей тоном, которого я никогда раньше не слышал, — подумайте, умоляю вас, о корове в вашем поле, как она раздувается, когда умирает! Подумайте о портящемся куске мяса, подумайте —

— Она бродит! — закричал один.

— Она питается! — закричал другой.

— Вовсе нет, джентльмены! — воскликнул Конвей. — Всё это совершенно естественно, если вы позволите мне, я могу продемонстрировать с помощью — Другой рёв прервал его.

— Это она! Давайте её!

— Сначала! — закричал представитель, привлекая внимание, поднимая кулак в воздух. — Сначала давайте сделаем последнюю.

Гул согласия. Круг перестроился вокруг последнего гроба, хотя в нём теперь был разрыв: никто не хотел стоять спиной ко второй мисс Браун. Мужчина с ломом подошёл к Конвею и передал ему инструмент. Он больше не будет касаться гробов.

— Третья мисс Браун похоронена год назад, — сказал Конвей. Осторожно, он сам вскрыл гроб ломом, сдвигая крышку. Толпа отшатнулась. Я смотрел на друга, чтобы увидеть его реакцию. К моему большому беспокойству, в его поведении было что-то иное. Вместо того чтобы наклониться и осмотреть содержимое гроба, он выпрямился и прижал руку ко рту. Он выглядел удивлённым. Удивлённым и озадаченным.

— Я не… — сказал он, — я не совсем знаю… — он замолчал. Я шагнул вперёд и увидел в гробу не что иное, как три полевых камня. Древесина была сухой и выглядела относительно чистой, камни большими и, я полагал, тяжёлыми. Конвей нагнулся и засунул руку в ящик. — Тела здесь нет, — сказал он.

Настроение толпы было озадаченным или даже скучающим. Раздались крики, что пора заняться второй мисс Браун. Никто не интересовался этой маленькой загадкой. Они были заворожены ужасным и упускали очевидное. Чтобы подготовиться к следующему, кто-то подбросил дров в ближайший из двух костров. Это вызвало внезапную вспышку света и искр, и при их свете, совершенно случайно, я разглядел надпись на последнем надгробии.

Читатель, вы, я уверен, уже знаете, что там было написано. Лина Браун, родилась в 1870 году, умерла в 1892 году. Возлюбленная дочь Джорджа Брауна.  Моё отвлечение и смятение после этого были велики, и остальное из того, что произошло на кладбище, для меня как в тумане. Однако я перескажу то, что могу вспомнить.

Внимание снова обратилось к телу второй мисс Браун. Был приготовлен длинный нож, такого типа, какой используется для разделки туш, и его вручили Конвею, который, без колебаний, со смиренной решимостью, взял его и подошёл к гробу. Мой друг снял пиджак и закатал рукава белой рубашки выше локтей. Ему было поручено извлечь сердце, лёгкие и печень для осмотра толпой. Конвей сделал надрез в брюшной полости, и тело издало странный звук, похожий на вздох. Это ещё больше разожгло толпу, хотя, как я теперь знаю, это было совершенно естественным явлением, вызванным выходом газов разложения.