Тиллинхэст

Тиллинхэст перечитал написанное. Он хотел сделать это простым для них, и он хотел, чтобы они знали, что убийства были только его рук делом, не имеющим отношения к девушке. Почему он мог это делать? Возможно, когда дело доходило до такого рода вещей, один ответ был так же хорош, как и любой другой. Во что они, скорее всего, поверят? Что он убивал их всех под влиянием навязчивого стремления, потребности, столь же неоспоримой, как потребность дышать? Поверят ли они охотнее, что он делал это ради острых ощущений, чтобы развлечься, чтобы удовлетворить какую-то необузданную похоть? Не было ничего, что он мог бы написать, что заставило бы разумного человека кивнуть и подумать: Да, должно быть, это так, именно так всё и произошло . Не было приемлемого объяснения его действиям. А это означало, подумал он, что не было реальной причины лгать. Почему бы ему просто не рассказать им? Они бы всё равно не поверили.

Что можно было выиграть, пытаясь придумать историю, которую человек счёл бы правдоподобной? И какой вред, следовательно, в том, чтобы рассказать историю настолько невероятную, что никто не примет её?

В этом было что-то притягательное — отдаться этому. Это было достаточно сильно, и он подумал, что, возможно, стоит попробовать. Тиллинхэст скомкал первый лист, который написал, и бросил его в угол комнаты. Он достал из ящика стопку чистой бумаги и начал снова.

Я, Статли Тиллинхэст, разные имена, признаюсь, что убил большое количество людей. Около восьмидесяти умерли в моём доме на участке Тиллинхэста, и я похищал их в основном в Род-Айленде, но иногда в Массачусетсе, Коннектикуте и Вермонте. Я полагаю, что около двадцати восьми из них погребены под домом, в восьми могилах, следующих линиям фундамента. Остальных я эксгумировал и кремировал — их прах я развеял под большим дубом на северной границе владений, рядом с кладбищем Тиллинхэста. За свою жизнь я носил много имён, но теперь я вернулся к своему собственному — я родился Статли Тиллинхэстом, и именно это имя я намерен использовать сейчас.

Рассказ о моей жизни, возможно, в некоторой степени объяснит мои поступки. Я представляю, что это покажется странной историей, едва ли правдоподобной. Я могу лишь изложить её здесь. Раскопки подвала дадут больше свидетелей.

Я начну с краткого описания моего рождения и детства, до достижения совершеннолетия и вступления в приход и управление участком Тиллинхэста после смерти моих родителей.

Я родился у преподобного Статли Тиллинхэста и его жены Терезы (урождённой Уолш). Я был их единственным живым ребёнком. Моя мать потеряла троих других детей, безымянных. Моя мать говорила мне, что я был необычным младенцем. Я не плакал при рождении, более того, я был почти неподвижен, говорила она, и холоден на ощупь. Она и акушерка боялись, что я родился мёртвым. У меня также был полный набор зубов с рождения. Мой отец был пастором церкви Тиллинхэста, независимого протестантского прихода, основанного его дедом. Это было средоточием нашей жизни и в некотором смысле нашим семейным делом.

Именно основание церкви впервые привело нас в Уксфорд — привело моего прадеда, я имею в виду. Он был человеком огромной убеждённости, но его верования и учения носили своеобразный характер, который отделял его от любых установленных, более традиционных групп: его принципы не позволяли этого, равно как и ортодоксии любых деноминаций, которые могли бы его принять. Родившись в Европе, он сначала приехал в Род-Айленд, а затем, в свою очередь, в Уксфорд как в места, где такой человек, как он, мог бы действовать с некоторой степенью свободы. Свобода, как я теперь понимаю, была рождена частной жизнью, или тем, что в прошлом мы назвали бы секретностью. Хорошие заборы — хорошие соседи, гласит поговорка, и заборы в Уксфорде — одни из лучших в штате; заборы в Род-Айленде — одни из лучших в стране. И Америка в ранние дни была не чем иным, как заборами. Здесь человек может быть независимым, может жить как ему заблагорассудится, не тревожимый другими и не наблюдаемый. Изначально его церковь процветала в этой среде.

Мне потребовалось много времени, чтобы осознать всё это, потому что в детстве церковь Тиллинхэста так доминировала в каждом моём действии, в каждой моей мысли, что я был не более способен её воспринимать, чем способен воспринимать воздух, которым дышал. Мои первые школьные годы были первым разом, когда я осознал, что не все живут так, как я. Пример: мои родители учили меня, что я всегда должен воздерживаться от насилия — отмщение принадлежит Господу — и что лучше смиренно принять смерть, чем поднять руку на ближнего своего. Правила легко понять детям, и в лоне моей семьи это правило было достаточно легко соблюдать. Не так в школе. Моим одноклассникам потребовалось всего несколько недель, чтобы понять, что я не буду отвечать ни на какие насмешки и даже на удары. Моя инертность, казалось, провоцировала их, и один мальчик в особенности не мог выносить моего широко раскрытого взгляда, когда он бил меня. Моя пассивность подстёгивала его. Она вдохновляла его на всё более и более изощрённые акты насилия. За первые четыре года в школе он стал довольно жестоким и изобретательным в способах причинения мне боли. Я скрывал свои травмы как мог, но когда их нельзя было скрыть и меня спрашивали о них дома, я просто отвечал, что мальчики в школе хотели драться, а я не дрался с ними. Мои родители находили это объяснение удовлетворительным. Они не хвалили меня, но и не наказывали, что в те дни было для меня почти одним и тем же.

Однажды, летом года, когда мне исполнилось десять, мальчик загнал меня в угол по дороге из школы. Из своей сумки он достал небольшой топорик. Он сообщил мне, что намерен отрубить мне палец. Когда он протянул руку, чтобы схватить меня, я сжал кулак и ударил его изо всех сил по лицу. Он упал, и я опустился на колени и бил его снова и снова, пока не устал и не заболели костяшки. Удар по нему был похож на то, как если бы я сбросил тяжёлую ношу. Затем другие мальчики начали оставлять меня в покое. После этого я не доверял своим родителям так, как раньше. В моём разуме возникли вопросы и сомнения, в то время неосязаемые, как паутина, едва сформулированные или осознанные. Но в последующие годы они росли.

Вскоре после этого начались проблемы с церковью Тиллинхэста.