Тиллинхэст

Когда он привёз её домой, он отнёс её в детскую наверху лестницы. Он положил её, как можно осторожнее, на пол, пока заправлял кровать, держа одеяло плотно обёрнутым вокруг неё, подложив подушку с одной из кроватей под голову. Простыни, лежащие сверху в шкафу для белья, рассыпались и разваливались под его руками, но ниже он нашёл несколько целых. Когда кровать была застелена — неуклюже, плохо — он понял, что должен вымыть девушку, прежде чем уложить её. Она была покрыта чёрной жидкостью, которую он видел в гостинице. Она уже высохла, трескаясь и рассыпаясь там, где он касался её кожи.

Тиллинхэст нагрел чайник воды и осторожно обтёр её влажной тряпкой, вымывая плечи, торс, область вокруг рта. Когда он тёр фланелью по её коже, он снова посмотрел на её лицо, на глубоко посаженные глаза; длинный, заострённый нос; маленький, острый подбородок. Странное лицо, подумал он. Он сделал что-то ужасное. Её не должно было здесь быть. Но теперь она была здесь. Его вина. И раз уж она здесь, он должен заботиться о ней, не так ли? Запахи сохранялись — гниение, сырость. Он чувствовал что-то. Надежду? Нет, это было неправильно. Это было совсем не то чувство. Он чувствовал интерес, безусловно. И беспокойство. И опьяняющее, парящее ощущение, которое позволяло ему спокойно продолжать все эти маленькие действия, осознавая безумие того, что он делал, но каким-то образом оставаясь невозмутимым.

Тиллинхэст откинул её волосы назад и поднял её на кровать. Лоскутное одеяло, под которым он спал в детстве, разошлось по некоторым швам, но он всё равно укрыл её им; у него не было ничего другого. Он добавил сверху покрывало из гостиницы.

Дыхание девушки было частым и поверхностным, а на её лице, шее, плечах были синяки — теперь он отчётливо их видел, после того как смыл всю грязь. Под глазами кожа была фиолетовой, такой тёмной, что он не мог понять, была ли она просто очень уставшей или там тоже были синяки. Не было никаких ран или царапин. Её кожа была такой бледной, что казалась почти серой. Она не шевелилась, но он всё ещё видел, как её глаза двигаются под веками.

Тиллинхэст принёс дрова и разжёг камин в детской. Всё это время он слышал дыхание девушки, издающее звук, похожий на собачье дыхание. Тиллинхэст спустился вниз и сел в кабинете. У двери лежали рюкзак девушки, пакет с грязной одеждой, её пальто и ботинки. У рюкзака были лямки, которые застёгивались вместе на груди носильщика.

Тиллинхэст подошёл и поднял клапан, закрывающий рюкзак. Он откинул его, затем ослабил шнурок и заглянул внутрь. Там была сложенная одежда, пара обуви, вставленная носками вниз, пятки которой торчали кверху. В задней части рюкзака был вшит какой-то рукав или карман.

Тиллинхэст сунул руку внутрь и нащупал холодный край ноутбука и что-то ещё, гибкое, шуршащее. Он вытащил это — это был прозрачный пластиковый конверт для документов с пачкой бумаг внутри. Он перевернул его и заглянул сквозь пластик. Верхним документом было свидетельство о рождении. Имя девушки было Сара Тиллинхэст, место рождения — больница в Лондоне.

Затем внезапный страх, как всплеск холодной воды.

Имя матери было указано как Лина Браун.

Холодное чувство, казалось, распространилось в его руки и плечи от того места, где пальцы касались бумаги. Лина! И девушка по имени Тиллинхэст. С тошнотворным чувством, в котором смешивались страх и предвкушение, он поискал графу, где мог бы быть указан отец. Пусто. Что он чувствовал? Он едва ли мог сказать. Оцепенение всё ещё держало его. Не совсем упрёк. Разочарование, раздражение, загадка. Он снова перечитал дату рождения, подсчитал в уме: девушке было девятнадцать. Слишком молода. Или, может быть, свидетельство было просто подделкой? Хорошей, если так. Он не мог сказать наверняка. Руки Тиллинхэста дрожали, когда он клал конверт обратно в сумку.

Он снова затянул шнурок и застегнул клапан, затем расстегнул передний карман в нижней части рюкзака. Внутри был кожаный кошелёк, в котором лежали пара банковских карт, немного наличных и читательский билет. В том же кармане он нашёл паспорт с тёмно-синей обложкой, который открыл и осмотрел, наклоняя его взад-вперёд, чтобы проверить маленькие прозрачные и голографические элементы, которые теперь вставляли для защиты от подделок. Он не был экспертом, но если это была подделка, она выглядела хорошей. Фотография была выцветшей при печати, и она была очень похожа на того человека, который лежал в кровати наверху, за исключением того, что глаза — очень тёмные, радужки и зрачки неразличимы — были открыты. На ней была девушка, длинный нос, глубоко посаженные глаза, заострённый подбородок, маленький рот. Невозможно, сказал он себе. Невозможно. Больное совпадение, шутка. Он убрал паспорт обратно. На дне кармана лежала связка ключей от дома, которая звякнула, когда он шарил внутри. Под ними был перочинный нож с красной рукояткой и мобильный телефон. Он нажал на кнопку сбоку, но экран не засветился — батарея, должно быть, разряжена, подумал он. Он поднял телефон на уровень глаз. Экран был блестящим, тёмным зеркалом. Он посмотрел в свои собственные глаза, радужки такие же тёмные, как зрачки, омрачённые тяжёлыми бровями.

Он положил телефон обратно и застегнул карман.

Глава седьмая

В течение дня и до вечера Тиллинхэст слушал, как девушка ворочается в спальне наверху. Были периоды, когда она лежала неподвижно, и времена, когда она металась по кровати так яростно, что он слышал, как кровать скребёт по половицам. Он забыл, насколько шумными были другие люди, и как дом отзывался на малейшее движение: стучали расшатанные половицы, скрипели балки. Он ждал, пока она снова замолкнет, а затем поднимался по лестнице и входил в комнату, поднимая спутанное постельное бельё с пола или разворачивая его у ножек кровати и снова укрывая её. Иногда она дрожала и потела, и тогда Тиллинхэст наполнял таз водой, чтобы смочить ей лоб. Иногда она вздыхала, а иногда её дыхание входило и выходило со свистящим звуком, который пугал его, но глаза её никогда не открывались, и она никогда не говорила. За ночь он слишком беспокоился о ней, чтобы оставить её одну. Он парил в комнате, наблюдая за ней, слушая её.