Страница 218 из 915
Глядя в его полные страха глаза, я понимаю, что стоит немного надавить, и я услышу нечто, чего уже никогда не забуду. Нечто плохое. Даже ужасное. И, помоги мне Господи, я иду напролом.
– Мне всегда казалось странным, что вы оба, и ты, и твой лучший друг, ушли под воду, с той лишь разницей, что он утонул на самом деле, а ты выжил.
– Спасибо твоему мужу, который пытался меня утопить.
– Джим мне не муж, и ты это прекрасно знаешь. А кто
ты
такой, я не знаю, потому что Бушар даже не твоя настоящая фамилия.
– Я же сказал, что не помню. И я не виноват, что ты мне не веришь.
– Тогда объясни мне, почему ты решил назваться именем своего лучшего друга. Даже если ты сменил его официально, это вообще зачем? Что плохого в том, чтобы быть Тони Фортином?
– Да все в Тони Фортине плохо. – Я никогда не слышала, чтобы Маркус говорил таким тоном. Холодным, спокойным. Угрожающим.
Глава 46
Я никогда не видела Маркуса таким, он готов взорваться от ярости. Вены на шее напряжены, будто провода под током, а лицо такое же белое, как костяшки крепко сжатых кулаков. Он выглядит как боец, которому срочно нужно поколотить грушу, чтобы выпустить пар, и я, надеясь, что он не примется за меня, отступаю на пару шагов назад. Теперь мне жаль, что я так на него надавила.
– Хочешь узнать, что случилось с Маркусом Бушаром? – наконец бросает Маркус.
Он странно на меня смотрит, и я, отрицательно мотая головой, заглядываю ему через плечо, в сторону двери, куда при случае брошусь бежать.
– Для начала, у него было все, чего не было у меня. Хороший дом. Деньги. Родители, которые души в нем не чаяли. К тому же он был очень умен, и у него был шанс добиться чего-нибудь в жизни. В тот день на лодке он сказал мне, что его приняли в университет в Бристоле, куда он и хотел, а мне не хватало баллов даже на то, чтобы побираться на пляже среди отдыхающих.
Я вся обратилась в слух. Теперь я готова на все, лишь бы выслушать его историю до конца и понять, кто такой мой скрытный муж на самом деле.
– Что ты натворил, Маркус? – настороженно спрашиваю я.
– Мне было четыре года, когда отец ушел и оставил нас с матерью, инвалидкой, которая не могла работать. Мы жили на пособия. Я вырос в нищете, Линда. В самой настоящей нищете. Самое дорогое, что было в доме, – это материно инвалидное кресло.
– Ты никогда мне не рассказывал.
– А ты бы не поняла.
Я открываю рот в надежде с ним поспорить, но понимаю, что, возможно, он прав. Хоть я и выросла в пригороде, но дом был наш, а не арендованный, и у нас было все, что необходимо. В отличие от Маркуса, меня любили оба родителя, а их отношения были нерушимы, как скала.
– Какой была твоя мама? – спрашиваю я.
– Она так и не смирилась с уходом отца. Я был ее золотым мальчиком, единственным мужчиной в доме.
– Она еще жива?
– К сожалению, нет. Она умерла от горя через три года после того, как я уехал из Кловелли.
– Ты никогда ее не навещал? – выдыхаю я.
– В то время я работал крупье на круизном лайнере. Да даже если бы не это, я не мог вернуться в Кловелли, где меня воспринимали как нищеброда, чтобы навестить умирающую, недееспособную мать, которую я публично бросил.
– Даже не знаю, что сказать. – Эти слова слетают с губ прежде, чем я успеваю их остановить.
– Если тебя так легко шокировать, то готовься – остальное будет еще хуже, – презрительно усмехается Маркус.
Мне кажется, он втайне меня ненавидит. Даже не втайне, а в открытую.
– Значит, все, что ты мне говорил, было ложью. Ты никогда не жил в Британской Колумбии или в Южной Африке.
– Но я хотел однажды туда съездить, – мотает головой Маркус. – Я приложил столько усилий, чтобы выучить язык…
– Зачем тебе вообще понадобился африкаанс?
– Маркус начал меня учить. Сначала паре затейливых слов после школы, пока мы делали домашку. Его мама каждый день пекла пироги и любила подкармливать меня горячими обедами, так что я повадился ходить к ним в гости. Дом на скале стал для меня вторым домом.
– Я там была. И виделась с Тилли Бушар.
– Вот как? Я планировал однажды разбогатеть и выкупить его.
– Что еще из того, чем владел Маркус, ты хотел заполучить? Помимо его дома и его имени.
– Единственное, чего у него не было, в отличие от меня, это привлекательной внешности и обаяния, но я и их бы отдал ради его популярности в школе. Он был тощим, бледным и рыжим, но он нравился людям, а я нет. Думаю, он подружился со мной только потому, что его мать меня жалела. Она отдавала моей матери обноски сына, и я их донашивал. Унизительное дело.
Я знаю, как он ценит хорошие вещи, дизайнерскую одежду, обувь ручного пошива, отличные рестораны, дорогие сигары и вообще первоклассный образ жизни, и мне жаль, что ему было так тяжело взрослеть в такой обстановке. Но, пожалев его, я тут же вспоминаю, до чего он в итоге докатился, и жалость как рукой снимает.
– Что ты такого делал, что люди тебя не любили?
– Что я делал? – Маркус закатывает глаза. – Помимо того, что я нищенствовал и был в школе единственным, кому предоставляют бесплатное питание?
– Многие школьники получают дотации на питание. Это не проблема.
– Это ты так говоришь, – огрызается Маркус. – И, что забавно, моя мать бы с тобой согласилась. Она не видела ничего зазорного в том, чтобы жить на пособия, а я это просто ненавидел. Я ненавидел ее саму – это она была во всем виновата.
– Она сидела в инвалидном кресле, Маркус. Как она могла быть виновата?
– Я хотел жить иначе. Хотел нормальный дом. Вкусную еду, а не суп из консервов каждый божий день. Я хотел брать с собой ланч в школу, как все остальные. И отца, который вечером приходит домой с работы. Но больше всего я хотел получить достойное образование и здоровую маму, потому что я ненавидел ее в инвалидном кресле.
Сколько хотелок
, как сказала бы моя мама. Но я лучше промолчу, потому что мои слова прозвучат глупо. Я устала и хочу вернуться в постель, но боюсь пошевелиться, чтобы не нарушить ту хрупкую атмосферу, которая дает Маркусу выговориться. Сначала я должна выяснить, что именно случилось между лучшими друзьями и почему один из них отправился на тот свет.
– Когда я был маленьким, она все время держала меня дома и не позволяла играть с другими детьми. Я до десяти лет даже в ближайшем парке не был. Стоило мне чуть чихнуть, как она не пускала меня в школу.
– Боже, Маркус, звучит жутко, – искренне сочувствую я.