Страница 50 из 63
Глава 18
Глава 18
Дом сэра Ричарда Блэквуда погрузился в тишину. Не ту напряжённую, что была перед приездом
констеблей, а тяжёлую, усталую тишину после бури.
Леди Маргарет увезли в карете под конвоем двух констеблей из Бата. Грузный мужчина в
потрёпанном сюртуке, представившийся констеблем Тернером, записал мои показания, осмотрел
нож, пометил его и упаковал в холщовый мешок. Его молодой помощник, краснея и заикаясь,
переписывал какие-то бумаги.
— Всё чисто, ваша светлость, — сказал Тернер, обращаясь ко мне. — Мы доставим леди Маргарет
в Бат, где судья решит её участь.
Летиция уехала с матерью. Я не стала её удерживать. Девушка рыдала, прижимая к лицу платок,
и повторяла, что ничего не знала, что мать сошла с ума, что её нужно простить. Я молчала.
Мне нечего было ей сказать.
Сэр Ричард остался в своей комнате. Старая нянька поила его успокоительным, и он,
обессиленный, наконец уснул.
А я поднялась наверх, в бывшую спальню Аурелии, где на широкой кровати под тяжёлым стёганым
одеялом лежал Грейсон.
Он не приходил в себя уже несколько часов. Я села на стул у его кровати, взяла его руку в
свои и принялась ждать.
В комнате было тихо. Только потрескивали поленья в камине да ветер шумел за окном, срывая
последние листья с деревьев. Я смотрела на его лицо. Бледное, осунувшееся, с тёмными кругами
под глазами. Повязка на его груди темнела от крови, не свежей, той, что уже запеклась.
Я не сводила с неё глаз, боясь, что она начнёт снова пропитываться алым.
Сколько времени прошло? Я не знала. Час, два, три. Время потеряло смысл. Остались только
он, его дыхание, его пульс под моими пальцами.
— Только не умирай, — прошептала я, наклоняясь к его лицу. — Пожалуйста!Не умирай. Ты не
можешь умереть! Я не переживу этого!
Я не знала, когда это случилось. Когда он перестал быть просто мужем, с которым у меня
договор, и стал кем-то большим. Может быть, в тот момент, когда он бросился между мной и
ножом. Может быть, раньше когда смотрел на меня в гроте, и в его глазах горело желание. А
может быть, в самую первую минуту, когда я увидела его в гостиной, пьяного, злого,
растерянного, и поняла, что этот человек — моя судьба.
Я не верила в судьбу. В прошлой жизни, в Москве, я считала себя прагматиком. Костя был
удобным женихом. Стабильным, надёжным, предсказуемым. Я думала, что это и есть любовь. Но я
ошибалась.
Любовь, это когда ты готова умереть за человека. И когда он готов умереть за тебя.
— Ты слышишь меня, Грейсон? — шептала я. — Ты не имеешь права умирать. Ты обещал. Ты
сказал, что мы справимся. Вместе.
Он не отвечал. Его рука была горячей, сухой, и я прижимала её к своей щеке, чувствуя этот
жар.
Врач приехал только через два часа. Пожилой, с усталыми глазами и чёрным саквояжем, туго
набитым бинтами и склянками.
— Доктор Бейли, — представился он, склоняясь над Грейсоном.
Я молча смотрела, как он ощупывает рану, проверяет пульс, заглядывает под веки.
— Ваша светлость, — обратился он ко мне, — кто наложил повязку?
— Я, — ответила я.
Он взглянул на меня с уважением.
— Вы спасли ему жизнь. Если бы не вы, он истёк бы кровью уже через час.
Я кивнула, не сказав ни слова. Мне не нужны были похвалы. Мне нужен был он живым.
Доктор промыл рану, наложил новые швы, туго затянул бинты.
— Первые три дня самые опасные, — сказал он. — Если поднимется жар, обтирайте тело водой с
уксусом, поите отваром коры ивы, следите, чтобы не началось заражение.
Я запомнила каждое слово.
— Я останусь здесь, — сказала я, когда он собрался уходить. — Никуда не уйду.
Доктор поклонился и вышел.
*****
Три дня. Три долгих, бесконечных дня.
Я почти не спала. Сидела на стуле у кровати, меняла повязки, смачивала губы Грейсона водой,
когда он просил пить, ловила каждый его вздох, каждое движение.
Он метался в бреду. Говорил о письмах, о мачехе, о своей матери, которая умерла, когда он
был мальчишкой. Иногда звал меня — Аурелия, Аурелия, — и я отвечала шёпотом, гладила его
лицо, целовала в лоб, и он успокаивался.
— Я здесь, — повторяла я снова и снова. — Я рядом. Ты не один.
Я думала о том, как мы оказались здесь. О том, что я, Настя из Москвы, дизайнер интерьеров,
которую бросил жених за два дня до свадьбы, сижу в английской усадьбе XIX века и держу за
руку раненого герцога.
Если бы кто-то сказал мне об этом месяц назад, я бы рассмеялась ему в лицо.
Но я не смеялась. Я плакала. Плакала от страха, от бессилия, от того, что не могла ничего
сделать, кроме как сидеть и ждать.
На вторую ночь у Грейсона поднялась температура.
Он горел, как в печи. Я раздела его до пояса, намочила тряпки в прохладной воде с уксусом и
принялась обтирать его тело. Мои руки скользили по его груди, по плечам, по животу, и я
чувствовала под пальцами каждый мускул, каждое ребро, каждый шрам.
В свете свечей его тело выглядело уязвимым, почти беззащитным. Шрам ниже ключицы, который я
заметила ещё в гроте, сейчас казался бледнее на фоне красной, воспалённой кожи вокруг раны.
Я провела по нему пальцами, и он вздрогнул.
— Тише, — прошептала я. — Я здесь.
Он не слышал. Но его дыхание стало ровнее.
Я обтирала его снова и снова, пока жар не начал спадать. К утру температура упала, и я,
обессиленная, опустилась на стул, положив голову на край его кровати.
На третью ночь он открыл глаза.
Я сидела в кресле, привалившись к спинке, и дремала, впервые за много часов. Мне приснилось
что-то тёплое, светлое, но я не запомнила, что именно.
А потом я почувствовала, что кто-то гладит мои волосы.
Я подняла голову и увидела его.
Грейсон смотрел на меня. Его лицо было бледным, зелёные глаза мутными от слабости, но в них
читалось узнавание.
— Аурелия, — прошептал он.
— Я здесь, — ответила я, сжимая его руку.
Мой голос дрожал. Я не могла его сдержать.
— Я здесь. Я никуда не уходила.
— Сколько… — начал он, но голос сорвался.
— Три дня, — сказала я. — Три дня ты был без сознания.
Он закрыл глаза, и я испугалась, что он снова потерял сознание. Но он сжал мои пальцы.
— Ты плакала, — хрипло произнёс он.
— Нет, — соврала я.
— Врёшь.
— Да, — призналась я. — Плакала. Очень много. И ещё буду плакать, если ты умрёшь.