Истинная одержимость медведя

Бонус 2.

— Бранд, любимый, ну что ты так разозлился?

Я подхожу сзади к мужу и кладу руки ему на плечи, начинаю массировать напряжённые мышцы. Он сидит мрачный, напряжённый. Весь будто каменный, застывший в этой своей позе у окна кабинета. Свет из-за спины окутывает его силуэт, делая ещё более массивным и непроницаемым. Пальцы скользят по его плечам, и я чувствую, как под кожей буквально пульсирует злость. Горячая, густая, едкая.

И я не понимаю причин для нее… Сегодня ничего не предвещало беды.

Утро было обычным. Свят ушёл в школу, Бранд занимался делами клана, я готовила завтрак и думала о том, что вечером нужно будет забрать Аиду из садика пораньше ведь я обещала ей купить новые карандаши. Всё шло своим чередом, размеренно и спокойно.

Пока наша дочь не пришла из садика.

С горящими глазами. С розовыми щеками. С этим восторженным блеском во взгляде, который я узнаю безошибочно. Она влюбилась. Влюбилась в идею, в мечту, в то, что захватило её целиком и полностью.

И поставила нас перед фактом.

— Мама, папа! — кричала она, ворвавшись в дом как маленький ураган. — Я посмотрела мультик! Про принцессу! Она танцевала, и у неё были такие красивые шаровары, и музыка, и все на неё смотрели! Я хочу быть как она! Я хочу научиться танцевать!

И всё бы ничего.

Дети всегда хотят быть похожими на мультяшных героев. Это нормально. Это естественно.

Но когда она заявила, что хочет голубые шаровары...

Бранд взбесился не на шутку.

Я видела, как его лицо изменилось. От удивления к непониманию, а потом к глухой ярости. Челюсть сжалась, глаза потемнели до угольного чёрного, в воздухе запахло гневом. Горьким, острым, обжигающим. Он смотрел на дочь так, будто она только что предложила прыгнуть с крыши.

— Нет, — сказал он. — Ни за что.

— Но папочка...

— Нет.

Он впервые отказал дочери в прихоти. Впервые за все её пять лет жизни. Аида была его слабостью, его нежностью, его мягким местом. Он не мог ей отказать ни в чём. Даже когда она просила завести дракона или научить её летать. Он всегда находил способ объяснить, почему это невозможно, но делал это мягко, с любовью, с улыбкой.

А сейчас он был настроен категорично.

Как итог этого вечера — злой Бранд пьёт виски у себя в кабинете, сгорая от злости. А наша маленькая принцесса рыдает в комнате, и её плач слышен даже здесь, сквозь две закрытые двери.

Для Аиды это огромный стресс. Она не привыкла к отказам от отца. Она не понимает, что произошло. Почему папа, который всегда был на её стороне, вдруг стал таким холодным и жёстким.

А вот почему Бранд упёрся рогом и не хочет дать дочери возможность ходить на танцы я не понимаю.

— Бранд, — шепчу я ему на ухо, продолжая массировать плечи. — Поделись со мной своими переживаниями. Почему ты не разрешаешь ей?

Он молчит. Смотрит в окно. Виски в стакане переливается янтарными бликами.

— Она же у нас такая, — продолжаю я мягко. — Она сегодня хочет, а завтра походит на первую тренировку и скажет, что ей не интересно. Ты словно нашу дочь не знаешь!

Это правда. Аида была любопытная до безумия. Она хваталась за всё подряд, пробовала, исследовала, а потом бросала и искала что-то новое. Она уже и фенечки плела. Целую неделю ходила с разноцветными нитками в кармане, и я потом находила эти нитки по всему дому. И кексики пекла. Правда, половина теста оказалась на полу, а вторая половина — у неё в волосах.

А если вспомнить еще, она ещё и паяльник у Бранда просила. Потому что мальчик из старшей группы в садике показал ей картину, которую он сделал сам с помощью паяльника и фанеры. Она два дня ходила за отцом следом и выпрашивала паяльник, пока тот не согласился показать ей, как это работает. Потом она сожгла три кусочка фанеры, обожгла себе палец и заявила, что это скучно.

Это была правда. Наша дочь могла заинтересоваться чем угодно, но занималась этим недолго. Ей очень быстро всё надоедало. Она была как маленький моторчик. Ей нужно было знать всё сразу и прямо сейчас. Ну и так же быстро она всё бросала, считая, что уже научилась.

Плечи под моими руками напряглись ещё сильнее, и Бранд наконец заговорил:

— Я чувствую, что это не доведёт до добра, дорогая. Переубеди её. Поговори с ней. Меня она уже не слушает и не слышит.

Голос глухой, тяжёлый. В нём была усталость и что-то ещё. Страх? Тревога? Я не могу понять, но чувствую, что-то глубокое, что-то, что он не хочет говорить вслух.

Я тяжело выдохнула, поцеловала мужа в макушку. Губы коснулись мягких тёмных волос, и я почувствовала запах его шампуня и дыма.

Зайдя в комнату, я увидела, как Аида свернулась клубочком на своей розовой кровати. Маленькое тельце сжалось в комочек, ножки поджаты под себя, личико уткнулось в плюшевого зайца. Огромного, с длинными ушами, которого Бранд подарил ей на день рождения. Она всё ещё плачет. Тихо, жалобно, с всхлипами. И эти звуки разбивают мне сердце.

Но что странно. Обычно она успокаивалась очень быстро. Поплачет минут пять и уже бежит играть. А тут прям в истерике.

Сажусь рядом, обнимаю её за плечи и аккуратно перетаскиваю к себе на колени. Она тяжёлая, тёплая, дрожащая. Так сильно уткнулась в зайца, что даже голову на меня не подняла.

— Моя маленькая принцесса, — шепчу я, поглаживая её по спине. — Ну что ты плачешь? Тебе так сильно понравились эти танцы?

Она всхлипнула, убрала зайца от лица и посмотрела на меня своими большими зелёными глазами. Мокрыми, красными от слёз, полными обиды и недоумения.

Я понимала нашего мужа, почему он ей никогда не отказывал.

Эти глаза буквально заглядывали в душу. Они были огромными, выразительными, с длинными тёмными ресницами, которые слипались от слёз. Она могла выпросить всё что угодно, лишь раз посмотрев. И не только у мужа, но и у всех, кто её окружал.

Свят таял от её взгляда. Старейшины клана улыбались, когда она приходила на собрания на которых ей быть не разрешалось. Даже самые суровые воины становились мягче, когда она смотрела на них вот так. С надеждой, с мольбой, с этой детской верой в то, что мир добр и справедлив.

— Мама, ну поговори с папой! — хлюпает она носом, и голос дрожит. — Я правда очень хочу! Это вот прям моё, я чувствую, что не брошу…

Я погладила дочь по голове и поцеловала её в макушку. Нужно было что-то думать.

***

Я сидела в гостиной и пила вино.