Истинная одержимость медведя

Она была резкой, яркой и абсолютно не моей. С тех пор я научилась разделять: это – моё, а это – его. Ему я ничего не говорила. Но с каждым днём эти волны, приходящие от него, становились сильнее, чаще. И меня это пугало.

Пугала неопределённость. Тот Бранд, что был со мной тогда, в постели, был нежен. Но означало ли это, что он изменился навсегда? Что он не вернётся к тому грубому, безразличному сексу, который был для него нормой? Я не знала, чего ждать. И эта неизвестность была хуже всего.

В такси по дороге домой Свят уже успокоился и, прилипнув носом к стеклу, лепетал что-то на своём, указывая пальчиком на мелькающие машины и дома.

Любознательность поглощала его с каждой неделей. Он наконец перестал быть таким настороженным и взрослым, постепенно становясь больше ребенком, а не вечно трясущимся хвостиком, что ожидает обиды со стороны мира. Он начал чаще улыбаться и спокойнее отпускать меня в соседнюю комнату на занятия.

Когда он пополз, нам пришлось в панике убирать всё с пола. Историю с гардиной я вспоминала с ужасом и смехом: я была на паре, Марьяна задремала, а Свят, выкинувший игрушку до окна и не дождавшийся, что её принесут, решил, что пора поползти. А когда добрался до нее решил проверить, держатся ли эти красивые тряпки. Он сорвал их вместе с карнизом. К счастью, всё рухнуло рядом, а не на него.

Марьяна извинялась передо мной бесконечно, а сам виновник сидел в груде ткани и сиял, явно гордясь своим подвигом. Вечером, когда Бранд вернулся и увидел голое окно, он посмотрел на сына. Тот в ответ невинно улыбнулся и залопотал. Между ними так и была стена.

Свят, хоть и проводил время с отцом, постоянно пытался его ущипнуть, укусить, сделать что-то назло. Бранд же относился к этому со странной, терпеливой иронией.

Он не злился. Иногда, ловя всплески через метку, я чувствовала веселье. Его забавляли эти попытки его разозлить. И в итоге бесился и пыхтел именно Свят.

Приехав домой, я с удивлением обнаружила Бранда на кухне. Было ещё светло, а он обычно появлялся глубоким вечером.

– Вас очень долго не было. Где задержались? – его голос был ровным, но в нём прозвучала не привычная сосредоточенность. Я знала, что его люди следят за нами незаметно. Но видимо он хотел услышать ответ именно от меня. Мори сидел за столом с кружкой кофе, и его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул с меня на Марьяну со Святом на руках. Женщина тут же шмыгнула в коридор.

– Врач назначил плавание. Сегодня был первый урок. И, похоже, последний, – ответила я, проходя на кухню и включая чайник. Я смертельно хотела есть.

– И как всё прошло? Почему последний? – спросил он, отпивая кофе.

Я налила кипяток в кружку, пожала плечами, чувствуя, как усталость давит на плечи.

– Думаю, нас больше не пустят. Твой сын укусил инструктора.

За моей спиной воцарилась тишина. Было слышно только, как Марьяна уносит Свята в комнату переодеваться, и лёгкий стук фарфора о стол. Бранд поставил кружку.

– И за что он его укусил? – раздался его голос прямо над моим ухом.

Он стоял сзади. Я не слышала, как он подошёл. Его ладони мягко опустились на столешницу по бокам от меня, запирая. Я почувствовала спиной исходящий от него жар, знакомый и волнующий.

– Ему не понравилось, как тот окунул его с головой, – проговорила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– А почему нашему сыну вообще назначили плавание? – в его голосе прозвучала лёгкая, тёмная усмешка.

Я повернула голову, чтобы посмотреть на него. Он был так близко. Его глаза, зелёные и глубокие, смотрели прямо в мои.

– Потому что он набрал лишних полтора килограмма, – выдохнула я.

– Кто такое сказал? – он произнёс это тихо, почти шёпотом, наклонившись ещё ближе. Его дыхание коснулось моего лба.

Я не могла оторвать взгляда. Он гипнотизировал. Страх и что-то ещё, тёплое и предательское, сплетались внутри в тугой узел.

– В-врач, – прошептала я.

Уголок его губ дрогнул.

– Я думаю, нам стоит позаниматься плаванием всем втроём. Чтобы он привык. Маленькие и большие медведи очень любят воду... – он прошептал эти слова, и его губы оказались в сантиметре от моих.

В воздухе повисло напряжение, густое, сладкое и опасное. Вся комната сузилась до пространства между его телом и столешницей, до его взгляда, до ожидания в его неподвижной позе. Моё сердце колотилось в груди так громко...

И тут в коридоре раздались шаги и воркующий голос Марьяны, возвращавшейся с переодетым Святом. Мгновение рассыпалось. Бранд мягко отстранился, будто ничего и не было. Прошёл мимо Марьяны и сына, и я увидела, как он аккуратно, одним указательным пальцем, тронул кончик носа малыша. Простой, нежный жест.

Только когда он вышел из кухни, я смогла отлепить от столешницы онемевшее тело. Рука дрожала, когда я поднесла кружку с чаем к губам. Внутри всё горело.