Первая любовь офицера

Глава 42.

* Александр *

В каюту я зашел уже после того, как корабль отошел от причала.

За дверью гремели шаги, кто-то таскал вещи, кто-то проверял оборудование, по связи передавали команды, а я бросил сумку возле койки и сел, не снимая формы.

Несколько минут смотрел в стену перед собой и не понимал, что вообще произошло за последний час.

Еще утром Любка целовала меня в прихожей, обещала ждать, поправляла воротник и смеялась над моей дурацкой шуткой про последнюю встречу.

Я оставил у нее часть вещей, потому что собирался возвращаться не в пустую квартиру, а домой.

К ней. К сыну. Впервые за много лет я уходил в море и точно знал, ради кого должен вернуться.

А потом она приехала к причалу в голубом платье, с заплаканными глазами, посмотрела на меня так, что у меня до сих пор мороз по спине шел, и сказала, что не хочет меня больше видеть.

Ни объяснений, ни обвинений, ни привычного Любкиного крика.

Всего несколько слов, после которых я поднялся на борт, ничего не понимая и даже не успев ее остановить.

Над столом висела фотография, которую я распечатал накануне.

Хотел взять несколько снимков, но остановился на одном.

На нем Даня стоял между нами после аквапарка, мокрый, довольный, с растрепанными волосами.

Одной рукой он обнимал мать, другой держался за мое плечо, а я смотрел не в камеру, а на него.

В тот момент даже не заметил этого. Только сейчас разглядел, что на снимке улыбаюсь сыну, и от этой улыбки стало еще хуже.

Я поднялся, подошел к стене и провел пальцем по краю фотографии. Мой сын.

Я мог произносить это хоть сто раз и все равно каждый раз останавливался на этих словах.

Мой мальчишка, которому уже одиннадцать лет.

Не младенец, которого можно уложить на сгиб руки, не малыш, которому я мог бы завязывать шнурки и читать перед сном, а взрослый пацан со своим характером, привычками, друзьями и твердым мнением по любому поводу.

Мне нравилось называть его сыном. Даже слишком.

Я ловил любую возможность вставить это слово в разговор, хотя старался не давить на Даню и не пугать его своей внезапной отцовской радостью.

Спрашивал у Любки, где сын, когда сын вернется, что сын любит на завтрак. Она несколько раз смеялась надо мной и просила не повторять одно и то же через каждое предложение, а я не мог остановиться.

Одиннадцать лет у меня не было права произносить это слово, а теперь оно принадлежало мне.

Мне нравилось разговаривать с Даней утром на кухне, пока Любашка собиралась.

Нравилось спрашивать про школу и выслушивать его длинные объяснения о том, почему учитель по математике неправильно понял ситуацию.

Нравилось спорить с ним о фильмах, музыке и спорте. Даня упирался до последнего, хмурился, доказывал, что я ничего не понимаю в современных играх, а потом сам придвигался ближе и просил рассказать еще что-нибудь про море.

Он не поддакивал мне из вежливости и не пытался понравиться. Если считал, что я не прав, так и говорил.

Если сердился, не скрывал. Если смеялся, то от души, запрокидывая голову совсем как Любка в юности.

Я только начал его узнавать. Узнал, что он терпеть не может вареный лук, прячет носки под кроватью и делает уроки под музыку, хотя мать уверена, что так невозможно сосредоточиться.

Узнал, что он боится глубины, но никогда в этом не признается, поэтому в аквапарке полез нырять, сжав зубы, лишь бы не показаться слабым передо мной.

Узнал, что после ссоры быстро отходит, а просить прощения стесняется и вместо этого приносит чай или начинает говорить о какой-нибудь ерунде.

Мне хотелось знать о нем все. Какой предмет любит, кто его лучший друг, почему бросил одну секцию и выбрал другую, кем хочет стать.

Хотелось приходить на его тренировки, проверять дневник, ругаться за двойки, учить его водить машину, а потом делать вид, что не переживаю, когда он впервые поедет один.

Я уже думал о вещах, до которых еще несколько лет, потому что впервые получил возможность думать о будущем не только на срок очередного похода.

А теперь Любка могла лишить меня всего этого. От одной мысли, что после возвращения Даня не откроет мне дверь, становилось тяжело дышать.

Я не мог обвинять ее в том, что она захочет оградить сына от меня. Если она решила, что я снова ее обманул, то и Даню ко мне не подпустит.

Она всегда защищала мальчишку и правильно делала. Только я не обманывал ее. Ни в этот раз.

Я пришел к ней со всем, что у меня оставалось, ничего не скрывал, не держал запасного выхода. За несколько дней перевез часть вещей, потому что хотел жить с ними.

После похода собирался окончательно съехать из своей квартиры.

Уже прикидывал, куда поставить Данин спортивный инвентарь, как освободить полку под свои документы и что делать с Любиной машиной, которую давно пора было нормально отогнать в сервис.

Мне были нужны их обычные проблемы, ее ворчание, разбросанные Данины учебники, кот, который ночью лез на подушку и пытался отвоевать мое место.

Все то, от чего другой мужик мог устать, я воспринимал как подарок, который едва не потерял навсегда.

Я снова сел на койку, уперся предплечьями в колени и закрыл глаза. Передо мной стояла Любка у причала.

Ветер бросал волосы ей на лицо, она убирала их рукой, но на меня смотрела не отрываясь.

В ее взгляде была такая боль, что я до сих пор не мог прийти в себя. Она не просто передумала ждать моряка.

Не испугалась трех месяцев разлуки и не решила, что наши отношения развиваются слишком быстро.

Любовь считала меня виноватым.

В чем-то серьезном.

В чем-то, о чем я сам пока не знал.

Я перебрал в памяти все последние дни, каждый разговор, звонок, сообщение. Мать не появлялась.

Валера после полиции не звонил.

Служебные дела Кузнецову не касались.

Утром она была рядом, а днем уже смотрела на меня как на человека, который второй раз сломал ей жизнь.

Значит, кто-то пришел к ней после нашего ухода. Или позвонил. Что-то показал, рассказал, убедил. И я обязательно выясню кто.

— Любка, ну почему ты не сказала? — выдохнул я, глядя на фотографию. — Почему сразу не спросила меня?

Она имела право злиться. Имела право ударить, обругать, потребовать объяснений. Я бы выслушал все.

Пускай при всем причале, пускай перед экипажем. Мне было плевать, кто и что подумает.

Но она оставила меня без единой зацепки, а теперь между нами вода, три месяца службы и невозможность сорваться назад.