Страница 67 из 88
— Мам, ты так глаза открыла! — сын изображает мое лицо, и оба уже не могут остановиться.
— Отлично, — сообщаю я, выбираясь на бортик. — Семья называется. Женщина едва не погибла, а они веселятся.
— Кузнецова, ты хлебнула два глотка, — Саша идет следом, обнимает меня за плечи и целует в мокрый висок. — Зато теперь понимаешь Даню.
— Я понимаю только одно, что вы оба хулиганы!
— Мама, еще раз поедем? — спрашивает сын с такой надеждой, что я смотрю на него, потом на Сашу и сдаюсь.
— Один раз. И в воронке вы оба держите меня.
— Есть, — одновременно отвечают они, после чего мы снова идем к лестнице, смеясь и толкая друг друга плечами.
Из аквапарка мы выбираемся с мокрыми волосами, красными щеками и голодом, который уже невозможно перебить автоматом с шоколадками.
Заходим в кафе неподалеку, занимаем столик возле окна, заказываем бургеры, картошку и мороженое, хотя я предупреждаю, что после такого количества еды домой нас придется катить.
Даня берет огромный шоколадный рожок, Саша — три шарика разных вкусов, а мне заказывает клубничное, потому что помнит, какое я любила много лет назад.
Я сначала смотрю на стаканчик, потом на него, а он пожимает плечами и подвигает ложку ближе.
— Ты думала, я все забыл? — Саша опирается локтем о стол, следит, как я пробую мороженое, и по глазам вижу: ждет реакции.
— Я думала, мужчины забывают такое через неделю, — признаюсь я, снимая ложкой клубничный край. — Особенно мужчины, которые умудряются годами не замечать очевидное.
— Сейчас опять начнем ругаться? — Он тянется к моему стаканчику, получает ложкой по пальцам и с усмешкой забирает шарик у Дани. — Я вообще-то отдыхаю с семьей.
— С моей, — напоминаю я.
— Уже с нашей, — отвечает он и подмигивает сыну.
Даня кивает, поддерживая отца, и я понимаю, что осталась в меньшинстве.
После кафе мы заходим в магазин, покупаем домой два ведра попкорна, газировку, мармелад и еще одну упаковку мороженого, хотя никакой человек после нашего обеда не должен хотеть есть до завтрашнего дня.
Даня складывает покупки в корзину, Саша таскает пакеты, я иду рядом и слушаю, как они обсуждают фильм на вечер.
Все выглядит настолько просто, что мне становится страшно от собственной радости.
Эти дни закончатся.
Саша уедет.
Дом снова станет тише, его кружка останется в шкафу, куртка исчезнет с крючка, а я буду ждать звонков и считать недели.
В машине Даня болтает на заднем сиденье, перечисляя горки по степени опасности, Саша отвечает ему через зеркало, а я смотрю на фонари за окном и держу его руку, лежащую между нами.
Молчать долго не выходит. Он проводит большим пальцем по моим пальцам, бросает короткий взгляд и сразу понимает, куда делось мое настроение.
— Ты чего задумалась, Кузнецова? — спрашивает Саша, сжимая мою ладонь, пока машина останавливается на светофоре. — Только не говори, что устала. Я уже различаю твои лица.
— Да ничего, — начинаю я по привычке, но он поднимает бровь, и я сдаюсь. Поворачиваюсь к нему, разглядываю знакомый профиль, руки на руле, волосы, которые еще не высохли после бассейна, и признаюсь: — Просто не люблю с тобой прощаться. Никогда не любила. Даже когда ты уходил на один вечер, я злилась. Сейчас знаю, сколько дней осталось, и каждый час пролетает слишком быстро.
— Я ненадолго, Кузнецова, — Саша подносит мою руку к губам, касается костяшек и снова смотрит на дорогу.
В голосе у него пропадает шутка, зато появляется то, чему я хочу верить.
— Три месяца пройдут. Я вернусь. Теперь у меня мотивация такая, что корабль сам быстрее пойдет. — Он переводит взгляд в зеркало и подмигивает Дане.
Сын улыбается, кивает и отвечает с заднего сиденья:
— Мы будем ждать.
Я тоже киваю, сжимаю Сашину руку и отворачиваюсь к окну, пряча слезы. В этот вечер мы едем домой счастливые, с пакетами попкорна, газировкой и мокрыми купальниками в багажнике.
И я разрешаю себе думать только о том, что он вернется. Потому что теперь мы ждем его вдвоем.
Но кто бы знал, что скоро я не захочу, чтобы он возвращался.