Непосвященная

— Порождением этого хаоса, его дыханием, как раз и являются темные духи, теневая стихия. Они впитали в себя все пороки мира, всю его изначальную пустоту и жажду разрушения.

Я почувствовала, как Леама невольно придвинулась ко мне ближе, а Терас перестал перебирать свои кинжалы и замер, внимательно слушая. Даже Карион, чистивший ноготь клинком, замедлил движения.

— Но дело не только в духах, — продолжил Дорок, поднимая на меня свой тяжелый взгляд. — Любое живое существо, наделенное волей, может добровольно встать на сторону хаоса. Достаточно потерять контроль над собой, позволить гневу, отчаянию или жадности затмить все светлое в душе. — Его голубые глаза стали пронзительно серьезными. — И чем больше существ обращаются ко злу, тем сильнее становится изначальный хаос. Каждый темный ритуал, каждое сознательное злодеяние — это не просто преступление. Это маленький разрыв между мирами, трещина в ткани реальности.

Терас мрачно добавил, бросив сухую ветку в огонь:

— Получается, темные силы, с которыми мы боремся, — это сплав той самой изначальной, бесформенной тьмы и извращенной, оскверненной магии. И самое страшное… что избавиться от этого невозможно. Баланс света и тьмы был предрешен и установлен задолго до нашего рождения.

От его слов по спине пробежал холодок. Я тяжело вздохнула, глядя на огонь, который вдруг показался таким маленьким и хрупким в огромной, темной чаще.

— Звучит… не очень утешительно.

Внезапно я почувствовала на своем плече тепло и тяжесть. Это была большая, сильная ладонь Дорока. Его прикосновение было неожиданным, но твердым и обнадеживающим.

— Именно поэтому, — сказал он, и его голос вновь обрел непоколебимую уверенность, — так важно забрать Книгу Вечности у Миады и надежно спрятать. Возможно, с помощью Ведающей… мы сможем найти способ не дать тьме поглотить то, что нам дорого.

Его слова повисли в ночном воздухе, смешавшись с треском костра. Они не обещали легкой победы, но в них была сила — сила тех, кто не собирается сдаваться, даже зная, что битва будет длиться вечно. И в этой силе я нашла каплю утешения.

* * *

Усталость с каждой минутой всё сильнее давила на каждую мышцу в теле, но сон скорее бежал прочь от меня, не давая уснуть. Мысли о Книге, о Миаде, о темных духах и той бездне, что зияла за словами Дорока, вихрем кружились в голове.

Леама уже мирно посапывала рядом, укрывшись до подбородка одеялом. Терас свернулся калачиком у самого костра, и даже в дремоте на его лице играла отблесками пламени легкая, беззаботная улыбка. Карион на удивление, выглядел очень мирно во время сна, неподвижный и безмолвный, как сама ночь.

А Дорок… Он стоял на краю поляны, прислонившись плечом к стволу исполинского дуба. Его могучая фигура вырисовывалась на фоне звездного неба, силуэт дышал спокойной, звериной силой. Что-то потянуло меня к нему — необъяснимое желание развеять тяжесть, что давила на сердце, или просто убедиться, в том, что он не ненавидит меня, как Моргат.

Я тихо поднялась, стараясь не шуметь, и подошла к нему. Он не обернулся, но я знала — он слышал каждый мой шаг.

— Не спится? — его голос прозвучал приглушенно, без обычных строгих нот.

— Мысли не дают, — призналась я, останавливаясь рядом. Лес ночью был и пугающим, и прекрасным одновременно. — Спасибо, что охраняешь нас.

Он наконец повернул голову, и в лунном свете его лицо казалось высеченным из камня — суровым, но не лишенным странной, притягательной гармонии.

— Это моя обязанность. И… мой выбор.

Мы помолчали, слушая, как где-то в вышине прокричала ночная птица.

— Знаешь, — начал он неожиданно тихо, и в его тоне появились несвойственные ему нотки, — глядя на тебя сейчас, я вспомнил… ее. Моргат.

Во мне всё екнуло. Готовый протест, горькая обида — «я не она!» — уже подступали к горлу. Но я сдержала его, заставила себя просто слушать.

— Я впервые увидел ее в Звездном Дворе, — продолжил Дорок, и его взгляд уплыл в прошлое. — Она вышла в лунную ночь в лес за травами, вся в серебре и бархате, и звезды, казалось, гасли от ее холодного сияния. Она была… неземной. Загадочной. И я, молодой и глупый, поддался этим чарам. Она запала мне в душу, как заноза.

Он горько усмехнулся.

— А потом я набрался наглости подойти к ней в таверне. Думал, моя искренность растопит лед. А она… Ну думаю ты знаешь, что она сделала. Признаться, это было достаточно унизительно, особенно, если учесть, что тогда, я пришел именно познакомиться с таверной и её обитателями. До сих пор не понимаю зачем она так сделала, но после этого я решил вести себя иначе, ненавидя её в ответ.

От его слов у меня сжалось сердце. Я представила этого сильного, гордого мужчину, сраженного одним лишь взглядом, и почувствовала острую жалость — и к нему тогдашнему, и к себе сейчас, вечной тени в чужом теле.

— И теперь, — выдохнул он, глядя на меня, и в его глазах было что-то неуловимое, теплое и печальное одновременно, — глядя на тебя, я будто вижу те ее черты, но… озаренные изнутри. Ты — все те лучшие качества, что я когда-то приписал ей в своем воображении. Доброта, которую она презирала. Уязвимость, которую она считала слабостью. Силу, что проявляется не в жестокости, а в стойкости.

Я хотела крикнуть: «Это всего лишь тело! Это не я!». Но, посмотрев в его глаза — глаза воина, позволившего себе на миг стать уязвимым, — я поняла: сейчас это не имеет значения. Ему нужна была не правда, а прощение. И понимание.

Вместо слов я медленно, почти нерешительно, протянула руку и накрыла своей ладонью его огромную, шершавую руку, лежавшую на рукояти меча. Его пальцы вздрогнули от неожиданности, но он не отнял руку.

Дорок повернулся ко мне. Его лицо, освещенное луной, было серьезным, но в нем не было и тени былой суровости. Он нежно, почти с опаской, обнял меня за плечи, притянув к своей мощной груди. Я уткнулась лбом в его плечо, чувствуя запах кожи, дыма и ночной прохлады. Мы стояли так, не двигаясь, и в этой тишине было больше понимания, чем в тысяче слов.

И тут из чащи, словно рожденные самой тьмой, выпорхнули крошечные огоньки, трепещущие и невесомые. Стайка маленьких светлячков, похожих на ожившие звезды. Они кружились в воздухе, а потом несколько из них смело опустились прямо на меня — на волосы, на плечо, на сложенные руки.

Дорок тихо улыбнулся, его грудь вздрогнула под моей щекой.

— Они чувствуют в тебе добрую душу, — прошептал он. — Смотри, как облепили.