Страница 20 из 39
Они оба повернули головы.
Папа — с видом человека, которого поймали за чем-то слегка неприличным.
Андрей — слишком быстро став прежним, собранным.
— Вот и вода, — сказала я. — И, как вижу, разговор века.
Папа кашлянул.
— Мы просто…
— Пап, если ты сейчас скажешь «просто говорили», я отнесу эту воду обратно и куплю тебе валерьянку вместо минералки.
Он, к его чести, не стал врать.
— Ладно. Говорили.
— О чем?
— О глупостях, — буркнул он.
Я поставила стакан на тумбочку.
— Прекрасно. В моем присутствии глупости уже нельзя? Только кулуарно?
Андрей молчал.
Я повернулась к нему.
— И что же? Ты опять решил объяснить кому-то, кроме меня, почему разрушил нашу жизнь?
— Ника, не здесь, — тихо сказал он.
— А где? У меня на кухне за круассаном? На парковке? В следующем веке?
Папа устало потер лоб.
— Хватит. Оба.
Нет.
Не хватит.
Меня уже несло.
Потому что это было невыносимо — снова видеть, как мужчины вокруг меня что-то решают, выясняют, утаивают, обмениваются фразами, как будто я — не центр этой истории, а просто спорная территория.
— Нет, пап. Не хватит. Потому что я три года жила с уверенностью, что человек, которого я любила больше собственной гордости, однажды просто решил, что я — лишняя. А теперь вдруг выясняется, что у него, видите ли, был какой-то благородный тайный смысл. И все вокруг почему-то относятся к этому как к драме с оттенком достоинства. А я вот не хочу достоинства. Я хочу правды. Нормальной. Человеческой. Без сценических пауз.
В палате повисла тишина.
Папа смотрел на меня печально и внимательно.
Андрей — так, будто каждое мое слово ложилось в него острым металлом, но он не собирался отворачиваться.
— Хорошо, — сказал он.
Одно слово.
Спокойное.
И оттого еще более пугающее.
— Не здесь, — повторил он. — Но сегодня.
— Обещания у тебя так себе получаются.
— Знаю.
— Тогда зачем мне тебе верить?
Он шагнул ближе.
Совсем немного.
Но достаточно, чтобы у меня сердце опять повело себя как школьник на контрольной: забилось бессмысленно быстро и явно мимо программы.
— Не надо верить, — сказал Андрей. — Просто выслушай.
И вот тут мой гнев дал трещину.
Потому что в его голосе не было ни давления, ни привычной уверенности, ни снисходительного терпения. Только просьба. Голая. Почти болезненная. А я, как назло, слишком хорошо помнила, как редко он вообще о чем-то просит.
Папа откинулся на подушку и закрыл глаза.
— Всё, дети, — сказал он. — Миритесь без меня. Мне доктор велел беречь пульс.
Я фыркнула сквозь ком в горле.
— Мы не дети.
— Хуже, — буркнул он. — Вы взрослые с характером.
Тут даже спорить было бессмысленно.