Страница 11 из 39
— Более чем.
— Тогда почему ты до сих пор злишься так, будто все еще…
Он не договорил.
Но я и так поняла.
Все еще любишь.
Все еще болит.
Все еще не отпустила.
Как же мне хотелось в этот момент стукнуть его чем-нибудь тяжелым и желательно литературным. Например, полным собранием русской классики. Оно и символично, и весомо.
— Потому что ты не имеешь права ставить мне диагнозы, — выдохнула я. — Особенно после того, что сделал.
— А ты не имеешь права делать вид, что тебе совсем все равно, если это не так.
Я уставилась на него.
Потом расхохоталась.
Тихо сначала. Потом громче.
Потому что, если не смеяться, пришлось бы признать: он снова попал в точку, а это недопустимо для моего ментального здоровья.
— Боже, — сказала я, вытирая уголок глаза. — Ты потрясающий. Серьезно. Три года молчания, одно внезапное появление, больница, отец после инфаркта — и ты все равно умудряешься перевести разговор к моим чувствам. Это уровень. Это почти олимпийский вид эгоизма.
Он нахмурился.
— Это не эгоизм.
— Да? А что?
— Попытка наконец поговорить честно.
— Поздновато.
— Возможно.
— Опять это слово. У тебя что, аллергия на определенность?
— Нет. На последствия.
Я замерла.
Эта фраза была слишком точной, чтобы отмахнуться. Слишком честной. Слишком живой.
И именно поэтому мне стало страшно.
Потому что чем дольше он говорил вот так, без привычной брони, тем сильнее во мне шевелилось что-то очень старое. Не любовь даже. Хуже. Надежда на смысл. А надежда — это вообще самый коварный наркотик. После него всегда особенно тяжело ломает.
В коридоре появилась мама.
— Ника, врач сказал, что сегодня можно домой. Ночью здесь делать нечего. Утром снова приедем.
Я кивнула.
— Я останусь на час, — сказала мама. — Подпишу бумаги и поеду.
— Я подожду, — ответила я.
— Не надо. Иди. Тебе отдохнуть надо.
Я уже хотела спорить, но мама посмотрела на меня тем самым взглядом, который не допускал демократии.
— Хорошо, — сказала я.
— Андрей тебя отвезет, — добавила она.
Я закрыла глаза.
Господи.
За что.
Почему.
Какие кармические задолженности я не оплатила в прошлой жизни, что в этой мне снова и снова выдают одного и того же мужчину в комплекте к семейным кризисам?
— Мам…
— Не начинай, — отрезала она. — Не до гордости сейчас.
И знаете что? Когда собственная мать использует против тебя ту же интонацию, что и бывший муж, хочется официально объявить забастовку против авторитаризма. Но сил не было.
Я только выдохнула.
— Ладно.
Андрей молча взял мою сумку.
Я возмутилась автоматически:
— Я сама.
— Я знаю.
— Тогда зачем взял?
— Потому что она сползает с плеча.
— Это не повод.
— Хорошо. Верну.
Он протянул сумку обратно.
Я посмотрела на нее.
Потом на него.
Потом снова на сумку.
И вдруг, против воли, фыркнула.
— Ненавижу, когда ты бываешь таким нормальным.
— Мне прекратить?
— Нет. Это еще подозрительнее.
Мама посмотрела на нас так, будто одновременно устала, растрогалась и мысленно перекрестилась.
— Идите уже, оба.
Мы пошли к выходу.
И я вдруг отчетливо поняла: этот вечер только начинается.