Страница 57 из 81
Глава 39. Захар
Глава 39. Захар
Значит, так.
Я воевал в трёх странах, названия которых в новостях не произносят.
Я брал объекты, где на каждого моего бойца приходилось по трое тех, кто очень хотел нас убить.
Я двое суток лежал в снегу практически не шевелясь.
И ничего, выжил.
Но я не был готов к семилетнему пацану на пассажирском сиденье, который смотрит в окно и молчит.
Молчит — это полбеды.
Он молчит ОЦЕНИВАЮЩЕ.
Сидит, пристёгнутый, прямой как штык, рюкзак на коленях, и косится на меня каждые тридцать секунд.
Я даже посчитал мысленно.
Тридцать секунд — взгляд. Тридцать секунд — взгляд. Как радар.
— Ты быстро едешь, — выдал он наконец.
— Шестьдесят. Это разрешённая скорость. Вон знак, видишь? Разбираешься в знаках?
— Мама ездит сорок.
— Значит, мама — молодец.
Молчание.
Ещё один цикл радара.
— А почему ты руль одной рукой держишь?
— Привычка.
— Так нельзя. Надо двумя. Деда говорил.
Я положил вторую руку на руль.
Молча.
Потому что спорить с этим прокурором о правилах дорожного движения мне совершенно не улыбалось.
— Голодный? — спросил я.
— Нам нельзя есть до дома. Сначала руки помыть.
— Я помню. Ну ты голодный?
— Нет.
— А пить хочешь?
Пауза.
Тут он явно засомневался — пить видимо хотелось, а брать воду у меня — нет.
— В бардачке есть бутылка, — сказал я. — Не газировка. Просто вода.
Он подумал.
Достал бутылку.
Открутил крышку, отпил ровно глоток, закрутил обратно и положил на место. Аккуратно. По-хозяйски.
— Спасибо, — буркнул.
Прогресс.
Я уже собирался свернуть к дому — котлеты, синяя тарелка с самолётом, всё как Алиса наказала — когда мы проехали мимо поворота на старую трассу за городом. И там, в свете прожекторов, по укатанному снегу гоняли парни на мотоциклах. Ревели моторы, летели белые фонтаны, кто-то закладывал виражи.
Пацан прилип к стеклу так, что чуть нос не расплющил.
— Это что? — выдохнул он, мгновенно забыв про свою войну.
— Это мотокросс.
Он смотрел, не отрываясь, даже пропустил цикл радара. И теперь на его лице не было недоверия. Просто восторженный пацан, который увидел рычащие железки на снегу.
И я понял, что котлеты подождут.
Вздохнул, прекрасно понимая, что это возможно худшая моя идея.
Но может и лучшая.
— Хочешь посмотреть поближе?
Даня резко обернулся. В серых глазах — моих — боролись восторг и долг солдата держать оборону.
— Мама сказала домой.
— Мама сказала поужинать. Поужинаем позже. — Я уже сворачивал. — Двадцать минут. Посмотрим и поедем.
— …Ладно, — сказал он таким тоном, будто делал мне огромное одолжение. А сам уже отстёгивал ремень, чтобы лучше видно было.
Я знал на этой базе мужиков — пара ребят из бывших служили со мной.
Заехали, поздоровались.
Мой пацан вылез из машины и встал столбиком, заворожённо глядя, как по укатанной снежной петле проносятся мотоциклы. Внедорожные, на шипованной резине, забрызганные снегом по самый бак.
Рёв, треск, снежная пыль из-под заднего колеса.
— Корсаков! — окликнул меня Колян, заглушив движок и стащив шлем. От него валил пар. — Какими судьбами? А это кто с тобой?
— Сын, — сказал я.
Блять. Пиздец.
Мне кажется, я первый раз произнёс это вслух.
Перед чужими людьми.
“Сын”.
Так буднично, будто всю жизнь так говорил.
В груди что-то сжалось. Хорошо так сжалось.
— Сы-ы-ын? — Колян присвистнул, разглядывая пацана. — Так это ж копия твоя! Один в один! Здорово, боец. Мотоциклы любишь?
Даня смотрел на байк снизу вверх, приоткрыв рот. Шапка съехала набок, глаза горят.
— А он по снегу как не падает? — выпалил он, забыв даже поздороваться.
— Ну а как по земле не падает? Тут так же. Резина шипованная, — Колян похлопал по колесу. — Видишь, шипы? Они в каше этой снежной цепляются. Поедешь кататься?
И вот тут мой гордый, упрямый, всё на свете знающий Даня — вдруг сник.
Опустил глаза.
Шаркнул ботинком по снегу.
— Я не умею, — выдавил он тихо. — Я даже на велике не умею.
Меня будто под дых ударили.
На велике не умеет.
Конечно, а кто бы его научил?
Дед на “Майбахе”? Алиска?
Внутри всё сжалось от сожаления. Я научить должен был… а меня не было. Восемь лет меня не было. Всё то, что отец показывает сыну — как кататься на велике, как молоток держать, как ошибок не бояться, как падать и вставать — всё прошло мимо. Потому что отца не было рядом.
Я смотрел на его опущенную макушку, на эту съехавшую шапку, и внутри закипало что-то жгучее.
— Колян, — сказал я. — Дашь ключи? Я сам.
Колян хмыкнул, всё поняв без слов.
— Вон та трасса свободна.
Я присел на корточки перед пацаном.
— Данил. Смотри на меня.
Он поднял глаза. Настороженные.
— Все когда-то не умели. Я тоже. — Я кивнул на байк. — Поедешь со мной? Сначала на мотоцикле будешь учиться, а уж на велике.
Я подмигнул ему.
Он долго молчал. Смотрел на меня, на мотоцикл, снова на меня. Я видел, как в нём дерётся страх с желанием — и желание, кажется, побеждало.
— А мама разрешила бы? — спросил он тихо.
И вот тут я секунду колебался.
Потому что нет. Мама бы наверное не разрешила. Мама вообще не знает, что мы не дома едим котлеты, а стоим на мотобазе в девятом часу вечера.
Но пацан смотрел на меня снизу вверх — серьёзно, в упор, проверяя. И я понял: если совру сейчас — он почует. Он всё чует.
— Не знаю, — честно сказал я. — Может, и нет. Но я буду держать тебя крепко. Слово офицера. С тобой ничего не случится.
— А ты офицер?
— Ага.
Он обдумал это.
— Ладно, — сказал он наконец.
— Садись, — кивнул я.
Колян откуда-то из закрамов притащил детский шлем. Он был великоват Даньку, но я ничего опасного делать не собирался. Просто медленно проедем. Посадил пацана перед собой, руки ему поставил так, чтобы ему было удобно держаться. Он был мелкий, лёгкий, я чувствовал, как он напряжён весь — как струна.
— Держись. Вот сюда. Я сзади.
— А если упадём?
— Падать неприятно. Давай не будем. Мы потихоньку.
Я тронул газ. Совсем чуть-чуть. Байк мягко покатил по укатанной петле — медленно, на первой, я держал скорость пешую почти.
Пацан вцепился в мот.
А потом…
— Быстре-е-е-е-е можно? — донеслось из-под огромного шлема.
— Можно чуть-чуть.