Страница 34 из 64
В сюжете о сотворении мира изменению подвергались разные элементы. Перед нами не просто Вукузё, а «сменившая» три имени утка. Она не просто выполняет приказ, просьбу Инмара, реализуя его задумку. В записях устных вариантов бытования мифа в конце XIX века можно найти Инмара и Шайтана, которые спорят, соревнуются и бьются об заклад. Но самое интересное, что здесь можно встретить Шайтана, который, придя к Инмару, предлагает ему «творческое партнерство», на что тот легко соглашается. Правда, потом оказывается, что Шайтан – самоуверенный хвастун и обманщик, мечтающий о чужой славе, но без него кто нырнул бы в воду? Инмар совсем не тот персонаж, который предназначен логикой мифа к таким погружениям. Инмар – тот, кто приказывает, велит и делает это, сознавая свое могущество. Шайтан же – тот, кто исполняет.
«В былое время сухого места было всего один клочок. <…> Инмар с Шайтаном носились в поднебесной и, сойдя на клочок земли, стали биться об заклад, кто может достать из-под воды земли – глины – и сотворить земной шар. Инмар сказал Шайтану: “Нырни ты в воду и достань со дна горсть глины”. Шайтан с твердой верой в свою могучесть нырнул в воду и взял со дна горсть глины. Но глина в горсти его разжизла и растворилась. <…> Инмар сказал ему: “Ты скажи: Остэ, Инмаре (благослови, Инмар) – и глина удержится в руке”. Шайтан так и сделал: сказал “Остэ, Инмаре” и нырнул в воду. Там взял горсть глины и вынес. Инмар взял половину добытой Шайтаном глины и скатал ее в шарик и бросил в воду, а Шайтан свою часть съел. Шарик, брошенный Инмаром в воду, стал расти быстро, а Шайтан от съеденной глины стал пухнуть и мучиться от боли…
Инмар сотворил мир в шесть дней, а седьмой велел молиться. После седьмого дня он опять занялся творением. Когда он занимался творением, пришел к нему Шайтан и сказал: “Будем, Инмар, творить вместе”. “Будем”, – согласился Инмар и добавил, что нужно сотворить землю. “Я найду землю”, – произнес Шайтан и с хвастовством бросился в воду» [Верещагин, 2001: 18].
Как бы ни было, но творение мира в удмуртской мифологии – дело мужское, и уже давно. Инмар создает мир, действуя как ремесленник, инженер-конструктор – сознательно, принимая решение и, очевидно, имея в голове какой-то проект, план или образ. Правда, благодаря Вукузё, первоначальная задумка, видимо, меняется. Однако мы не знаем, какова она была до его обмана. Можно лишь предполагать, что удмурты мечтали о ровной земле, а не о тех горах и ухабах, что выросли из земли, выплюнутой Вукузё.
Куда делась утка
Утка
(ӵöж)
не исчезла бесследно. В древнейших пластах уральского мифа она все-таки сохранилась. Возможно, что ее следует считать тем женским вариантом творения, который известен под названием мотива о творении мира из яйца. В этом случае мир рождается богиней-матерью или вылупляется из расколовшегося яйца утки. Заметим, что в этом варианте не найти мотива осознанного творения, конструирования реальности. В тексте «Калевалы», составленном Элиасом Лённротом на основе устных сказаний карел в середине XIX века, мир рождается из семи золотых (!) утиных яиц в гнезде, которое «красавица утка» свила на колене матери воды Ильматар. Яйца чудесно изменяются, попав в море:
Покатились яйца в воду,
В волны вод они упали,
На куски разбились в море
И обломками распались.
Не погибли яйца в тине
И куски во влаге моря,
Но чудесно изменились
И подверглись превращенью:
Из яйца, из нижней части,
Вышла мать – земля сырая;
Из яйца, из верхней части,
Встал высокий свод небесный,
Из желтка, из верхней части,
Солнце светлое явилось;
Из белка, из верхней части,
Ясный месяц появился…
«Калевала» (Пер. Л. Бельского)
В мифе о творении мира у коми мы встречаемся с уткой, которая плавает по беспредельному океану в поисках места для гнезда. Мать-утка не находит места, четыре из шести яиц гибнут в море, но последние два ей удается спасти, выносив под крыльями. Из этих яиц рождаются братья Ён и Омель. После смерти матери-утки Ён ныряет за утонувшими яйцами, чтобы по просьбе матери разбить их о ее тело.
«Ударил Ен вынутое из пучины морской яйцо о тело убитой матери и взметнул вверх. В вышине сразу загорелось и заиграло солнце своими живительными лучами, а тело утки-матери разрослось в длину и в ширину, покрылось лесом, зеленью и цветами. Так появилась земля-матушка» [Лимеров, 2005: 18].
Мать-утка, в сущности родившая жизнь на земле, сама становится этой землей. Такое воплощение не просто поэтично и красиво, оно относится к числу архаичных культурных символов и может быть обнаружено в разных моделях мировоззрения – от самых древних до развитых поздних форм, в которых прямая связь между телом человека, телом бога и телом мира (космоса) уже не очевидна для первого или воспринимается формально. Таковы, например, представления о Corpus Christi (Теле Христовом) и обряд причащения к телу Господню в христианстве, где тело мира осмысляется как тело Бога, к которому причащается человек, получая хлеб и вино – символы тела и крови Христа. В одном свадебном напеве девушка-невеста грустит о том, что покидает родной дом. Свадьба перед ней предстает как смерть, когда тело человека становится частью тела мира:
Р. Р. Сысоев. Солонка «Уточка». Лепная керамика, техника «молочение». 2019.
МБУК «Глазовский краеведческий музей»
Э, ожерелье мое, ожерелье,
Рыбьей чешуей будешь, наверное!
Э, мои бусы на запястье [браслет],
Рыбьей икрой будете, наверное!
Э, руки-ноги мои,
Хламом на дне реки будете, наверное!
Э, мои волосы, мои волосы,
Водорослями будете, наверное!
Э, платье мое, платье,
Неводом будешь, наверное!
Э, тело мое, тело, черной-черной землей будешь!
[Владыкина, 1997: 123]
Однако вернемся к утке. Утка оставалась активным персонажем как повседневной жизни, так и ритуальных практик удмуртов. Например в загадке «утка на озере, хвост на берегу (ковш в ведре)» [Верещагин, 2000: 52].
Среди заговорных формул против кровотечения также встречаем красную
(горд ӵöж),
белую
(тöдьы ӵöж)
и даже серую
(пурысь ӵöж)
утку. Утка становится метафорой крови:
«Помоги, Инмар, остановить кровотечение! Пускай красная утка сделается белой; когда из этой утки потечет кровь, тогда пусть потечет из [раны] этого человека; когда потечет кровь из серой утки, тогда пусть потечет и из этого человека…» [Верещагин, 2000: 32].