Страница 6 из 7
— Мне плевать! Это моя жена! Мой ребенок! Я имею право!
— Пожалуйста, не повышайте голос. Здесь роддом.
— Алена! — он кричал теперь. — Алена, прошу тебя! Дай мне объяснить! Дай мне...
— Уберите его, — прошипела я врачу, которая снова вошла в палату. — Немедленно. Или я сама выйду и скажу ему все, что думаю. При всех. При вашем персонале. При пациентках. При всех!
Врач кивнула и вышла. Я слышала, как она что-то говорит Руслану. Тихо. Настойчиво. Слышала, как он пытается возразить, но она не отступает.
— Ваша жена находится в состоянии шока. Ей нужен покой. Если вы действительно о ней заботитесь, оставьте ее в покое. Хотя бы на сегодня.
Пауза. Долгая. Тягучая.
А потом — шаги. Удаляющиеся. Он ушел.
Я выдохнула. Не облегченно. Просто выдохнула, потому что легкие требовали воздуха.
Врач вернулась.
— Он ушел. Но сказал, что вернется завтра. И просил передать... — она протянула мне сложенный лист бумаги. — Это от него.
Я взяла записку. Даже не раскрывая, я чувствовала, что там написано. Извинения. Мольбы. Объяснения. Все те слова, которые ничего не меняют. Которые не вернут моего ребенка к жизни.
Я порвала записку. Не читая. Разорвала на мелкие кусочки и бросила на пол.
— Передайте ему, — голос мой был спокойным. Мертвенно спокойным. — Передайте, что я никогда, слышите, никогда больше не хочу его видеть. Ни завтра. Ни послезавтра. Никогда. Скажите, что для меня он умер. Так же, как умер наш сын.
Врач побледнела.
— Алена Сергеевна...
— Скажете?
— Я... да. Скажу.
— Хорошо. А теперь оставьте меня, пожалуйста. Одну.
Она вышла. Тихо закрыла дверь за собой.
Я лежала в этой белой палате, на этой холодной кровати, под этим равнодушным потолком. Февральский вечер сгущался за окном. Серый. Промозглый. Такой же, как и вся моя жизнь теперь.
Где-то в этом городе ходил мой муж. Человек, которому я отдала двенадцать лет. Которому родила троих детей — двоих живых и одного мертвого. Человек, который разрушил все одним поцелуем с чужой женщиной.
Где-то в этом городе жила она. Ольга. С ее холодными глазами и торжествующей улыбкой. Она выиграла. Забрала моего мужа. Убила моего ребенка.
Нет. Она не убивала. Убил он. Руслан.
А я... я была просто слепой дурой, которая не видела очевидного. Которая верила в сказки про счастливые семьи и вечную любовь.
Сказок не существует.
Любовь умирает.
А вера разбивается вдребезги, как хрустальный шар, упавший на бетонный пол.
Я закрыла глаза. Не чтобы заснуть. Сон не придет. Не сегодня. Не завтра. Может быть, никогда. Я закрыла глаза, чтобы не видеть этот мир. Этот жестокий, несправедливый, ледяной мир, в котором мертвые дети лежат в моргах, а живые предатели ходят на свободе.
Его глаза, когда он обернулся в том кабинете, были полны ужаса. Но в моих не было ни слезинки, только бездонная, всепоглощающая ненависть, которая жгла меня дотла. Я была врачом, я спасала жизни, но свою собственную я разрушила, как неосторожный хирург, перерезавший жизненно важную артерию.
Нет. Это не мои мысли. Это его. Руслана. Врача. Нейрохирурга.
А я? Кто я теперь?
Мать двоих детей. Вдова при живом муже. Женщина с мертвым сердцем.
Где-то за окном гудели машины. Кто-то в соседней палате плакал — радостно, восторженно. Наверное, родился ребенок. Живой. Кричащий. Счастливый.
А мой молчал.
Молчал вечным, оглушающим молчанием смерти.
И в этом молчании тонул весь мир.
***
Ночь пришла. Долгая. Темная. Бесконечная.
Я не спала. Лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Считала трещины. Одна. Две. Три. Четыре. Пять.
Шесть — количество часов, что мой сын был мертв.
Семь — количество недель, оставшихся до предполагаемых родов.
Восемь — количество месяцев, что я носила его под сердцем.
Двенадцать — количество лет, что я прожила в иллюзии счастливого брака.
Ноль — количество причин жить дальше.
Дверь открылась. Медсестра — молодая, с добрым лицом.
— Алена Сергеевна, вам нужно поесть. Хоть немного.
— Не хочу.
— Но вам нужны силы. Организм пережил стресс, потерю крови...
— Оставьте меня.
— Может, я позвоню кому-то? Родственникам? Родителям?
Родители.
Мама. Папа. Они даже не знают. Не знают, что их внук умер. Не знают, что их дочь разрушена.
— Не надо, — прошептала я. — Не надо никому звонить. Я сама... потом... когда-нибудь...
Медсестра постояла еще немного, а потом тихо вышла.
Я снова осталась одна.
Одна с мертвой душой в мертвом теле.
Где-то в этом здании, на другом этаже, лежал мой сын. Холодный. Безжизненный. Один.
А я не могла даже пойти к нему. Прижать к груди. Согреть. Защитить.
Я ничего не могла.
Я была бессильна.
Как и моя любовь.
Как и моя вера.
Как и моя надежда.
Все умерло.
Все, кроме ненависти.
Она жила. Росла. Заполняла каждую клетку, каждую пору, каждый вздох.
Ненависть к Руслану.
Ненависть к Ольге.
Ненависть к этому миру.
И эта ненависть была единственным, что держало меня в сознании. Что не давало провалиться в безумие или смерть.
Я буду жить.
Буду жить назло.
Назло ему. Назло ей. Назло судьбе.
Буду жить ради Максима и Ани. Ради моих живых детей, которые не виноваты в том, что их отец — предатель.
Буду жить и помнить.
Помнить каждую секунду этой боли. Каждый миг этого унижения. Каждый вздох этой агонии.
И никогда, слышите, никогда не прощу.
Глава 4
Февраль в Зареченске был особенно жестоким.
Не морозным — мороз хотя бы красив, хотя бы чист. Февраль был сырым, промозглым, серым. Небо нависало свинцовой плитой, снег превращался в грязную кашу под ногами, ветер пробирал до костей. Это был месяц, когда хотелось просто лежать и ждать, когда же закончится эта бесконечная зима.
Я стояла на кладбище и смотрела на крошечный белый гробик.
Такой маленький. Для такого маленького человека, который даже не успел пожить.
Вокруг было человек двадцать. Мои родители — мама рыдала навзрыд, уткнувшись в плечо отца. Папа стоял с каменным лицом, сжав челюсти так, что желваки ходили ходуном. Несколько коллег Руслана, пришедших из вежливости. Соседи. Светлана Петровна, мать Руслана, в черном пальто, с лицом цвета мела.
И Руслан.