Страница 8 из 12
* * *
Лист я перевернула последним, потому что оборот всегда смотрят последним.
На обороте была запись. Одна, посередине, в три строки, почерком коротким и твёрдым, без лишних петель, с уходящей вниз последней буквой.
Этот почерк я узнала сразу. Я видела его на бумажке про батарейки, на расписании завода, на прочерке в седьмой строке.
Я не из них. Я только считал. Если часы встанут — значит, некому.
Я прочитала это дважды и во второй раз прочитала иначе.
Он не был в списке. Он не вписал себя ни в одну из двадцати девяти строк и не зачеркнул ни одной: линии были не его, и цвет был не его. Он держал лист, вёл счёт и заводил чужие минуты по своему расписанию, каждым свой день недели, — и делал это столько лет, сколько бумага держала на себе следы.
Он не выбирал этого. Он оказался рядом и не ушёл.
А в последней строке стояло условие.
Он поставил ход часов вместо себя. Пока часы идут — есть кому. Он не написал, что будет, когда встанут, потому что писать было нечего: тот, кто это прочтёт, поймёт сам.
Двенадцать часов в опечатанной мастерской шли восьмой день.
Значит, было кому.
* * *
Я собрала часы обратно.
Механизм лежал на бархотке всё это время и всё это время шёл — я слышала его, пока читала. Я посадила его в футляр, попала обоими винтами с первого раза, притянула их и закрыла заднюю крышку.
Потом я перевернула часы и нажала на головку.
00:31
Стрелки стояли там же, где стояли час назад. Ни на деление, ни на волос. Механизм шёл, баланс качался, волосок дышал — и стрелки не двигались, и не двигались они не потому, что что-то сломано: сломанное я бы увидела на разобранном.
Я закрыла крышку и убрала часы в левый внутренний карман, к отцовским.
Лист я сложила по прежним загибам, вернула в те же складки и убрала отдельно, в правый.
* * *
Оставалось записать заключение, и я села его писать, и написала первую строку:
Установлено: строка двадцать девятая исполнена рукой заявителя.
Заявителем в наших бланках называется тот, кто пришёл. Я пришла сама к себе, и графа встала правильно.
Дальше полагается графа «обстоятельства исполнения».
Я держала ручку над ней долго.
По руке устанавливается всё: возраст, инструмент, поза, усталость, порядок штрихов. По руке устанавливается даже то, торопился ли пишущий и стоял ли кто-то рядом. Я умею это и делаю это за деньги.
По руке не устанавливается, соглашался ли ребёнок.
Я поставила в графе прочерк — тот самый, ровный, поставленный рукой, которая решила не писать и не захотела оставить графу открытой, — и отложила ручку.
Свою руку я узнала с первого взгляда.
Своего решения я не узнавала совсем.
Глава 4. Двадцать семь
Из двадцати девяти вычесть два — двадцать семь.
Это единственное действие, которое я в то утро выполнила без ошибки, и на него ушла секунда. Всё остальное заняло два дня и кончилось хуже.
Я переписала список набело.
Не с зачёркиваниями — без. Я взяла чистый лист, разграфила его сама, по линейке, на двадцать девять строк и перенесла имена одно за другим в том же порядке, своей рукой, ровным столбцом. Две строки, которые на подлиннике перечёркнуты синим, я вписала целиком, как вписывают все прочие.
Так делают, когда документ надо прочесть заново. Чужие пометы читаются раньше текста и заслоняют его; чтобы увидеть, что стоит на бумаге, пометы надо снять.
Я сняла их и посмотрела.
Двадцать девять человек. Один список. Ни шапки, ни заголовка, ни графы для чего бы то ни было ещё.
* * *
Проверять существование человека я умею. Это половина моей работы.
Живого проверяют по учреждениям, мёртвого — по бумагам, оставшимся после. Если человек прожил хоть сколько-нибудь, он оставляет след не в одном месте, а в десятке: домовая книга, читательский формуляр, книга актов, ведомость по найму, реестр невостребованного, картотека адресного стола. След может быть слабым, но он бывает всегда, и опытному человеку хватает двух совпадений, чтобы сказать: этот жил.
Я взяла с собой чистые карточки и вышла из дома в семь.
Первым было адресное бюро.
Женщина за стойкой посмотрела на моё удостоверение дольше, чем нужно, чтобы прочитать, и вернула его.
— Много, — сказала она, увидев столбец.
— Много.
— По одному будете спрашивать?
— По одному.
Она не спросила зачем. За стойкой быстро перестают спрашивать.
* * *
К вечеру первого дня у меня было одиннадцать.
Одиннадцать человек из списка существовали. Каждый оставил хотя бы два следа, и следы эти были обычные: съём жилья, перемена места, получение вещи по описи, запись в книгу читателей. Ничего, что отличало бы их от всякого другого.
На второй день прибавилось восемь.
Итого девятнадцать.
Я выписывала их на карточки, по человеку на карточку, и складывала стопкой, и стопка росла, и рост её был единственным, что за эти два дня шло правильно.
Потом стопка перестала расти.
* * *
На второй день ко мне подошла Дина.
Она принесла мне чай, которого я не просила, и поставила его на угол стола так, чтобы не на бумагу. За это ей можно простить многое.
— Ты записалась в зал на чужой шифр, — сказала она.
— Я записалась на свой.
— У тебя в графе номер дела, которого нет. — Дина не заглядывала в мои листы; она смотрела на меня. — Я не смотрю, что ты делаешь. Я веду журнал зала, и мне за него отвечать.
Я взяла карандаш и вписала в её журнал прочерк вместо номера, и расписалась рядом.
— Так можно, — сказала я. — Личный запрос сотрудника.
— Так можно, — согласилась она. — Так делают раз в пять лет.
Она постояла ещё немного и ушла, и чай я выпила холодным, через час, не заметив.
* * *
Оставшиеся десять не находились нигде.
Я проверила их по всем картотекам, до каких дотягивалась, и по трём, до каких не дотягивалась, — там мне читали вслух через стойку. Я проверила написание: переставила буквы, убрала мягкий знак, попробовала уменьшительные формы, попробовала иное окончание. Я подняла старые фонды, где карточки писаны от руки и разложены не по алфавиту, а по годам поступления, и прошла их подряд, потому что в старых фондах алфавит врёт чаще, чем годы.
Ни одного следа.