Страница 10 из 12
осталось двадцать семь
Я положила снимок рядом со своим листом и посмотрела на два числа.
Одно я вывела сама, час назад, вычитанием.
Второе кто-то вывел раньше меня — и вывел до того, как я взяла список в руки, потому что снимок лежал у меня под дверью зимой, а лист я достала из чужих часов неделю назад.
Числа совпали.
Я держала два документа, полученных из разных рук, в разное время, и оба говорили одно, и это было первое совпадение за месяц, которое не требовало от меня веры. Совпадение — не улика. Совпадение — это когда два независимых источника дают один результат, и тогда результат считается установленным.
Установлено: двадцать семь.
Установлено также, что тот, кто писал на обороте снимка, вёл этот счёт раньше меня и вёл его по тому же листу.
Двадцать семь — это остаток. Остаток бывает у денег, у бумаги, у времени и у людей, и во всех четырёх случаях он считается одинаково.
Я сделала простое: провела пальцем по столбцу сверху вниз, отмечая, кто ещё цел.
Палец шёл ровно и на каждой строке останавливался на четверть секунды, как останавливается у кассира, пересчитывающего пачку.
* * *
Карандаш я взяла, не думая о том, что беру его.
Так берут ручку, когда собираются подписать, — рука идёт раньше решения, потому что решение принято минуту назад и рука об этом уже знает.
Остриё встало над третьей строкой сверху.
Имя было полное. Человек существовал: две записи, съём жилья и перемена места, карточка лежала в стопке. Живой.
Я держала карандаш над ним, и запястье уже стояло правильно.
Правильно — это не как попало. Правильно — это когда кисть повёрнута так, чтобы линия пошла выше середины букв и зачёркнутое осталось читаемым; когда локоть лежит на столе, а не висит, потому что висящий локоть даёт дрожь; когда грифель ставят не на первую букву, а на малость раньше, с выходом, и уводят с такой же малостью после, и на последней трети отпускают нажим, чтобы линия не порвала волокно.
Я знала всё это до того, как успела подумать.
Я держала остриё над живым именем — синий срез в четверти вершка от бумаги, — и рука была спокойна, и спокойствие это было выученным.
Я опустила карандаш на стол.
Он покатился и остановился у края листа.
* * *
Я не зачеркнула строку. Это единственное, что я могу записать в свою пользу.
Всё остальное записывается против.
Меня не учили этому в архиве. У нас вычёркивают иначе: волнистой чертой, с пометой на полях и датой, и учат этому на первой неделе, и я делаю так восемь лет, и рука моя знает этот способ.
Той чертой, что стоит на подлиннике, у нас не вычёркивают никого.
А я поставила запястье под неё с первого раза, не примериваясь.
Я сложила подлинник по прежним загибам и убрала. Чистый список свернула и убрала отдельно. Карточки собрала в стопку, десять пустых положила сверху, чтобы видеть их первыми.
Потом я вымыла руки.
Под ногтем правой, у самого края, оставалась синяя крошка. Она не сошла с первого раза, и я мыла дольше, и всё это время думала не о том, откуда она.
Я думала о том, что зачёркивать надо чуть выше середины букв — чтобы имя осталось читаемым.
Кто-то объяснил мне зачем.
Я не помнила ни этого человека, ни его слов, ни комнаты, в которой он это говорил. Я помнила только правило и то, что оно верное.
Правило было милосердное. В этом вся трудность.
Тот, кто его придумал, думал о том, чтобы имя после черты оставалось читаемым, — чтобы человека можно было вычесть из счёта и всё-таки прочесть. Так делают не палачи. Так делают те, кто ведёт учёт и не хочет, чтобы учёт съел учтённых.
Я вытерла руки и посмотрела на десять пустых карточек, лежащих сверху стопки.
У девятнадцати есть по два следа. У десяти нет ни одного. У всех двадцати девяти до шестнадцати лет нет ничего.
И у одной из двадцати девяти — у той, что стоит последней и написана детской рукой, — до шестнадцати лет есть школьные тетради, библиотечная карточка и отметка в домовой книге. Целая коробка из-под обуви в нижнем ящике комода.
Я одна в этом списке с детством.
Я подумала, что это должно меня успокоить, и подождала, пока успокоит.
Не успокоило.
Глава 5. Свидетельство
Свидетельства о смерти на него не было.
Установила я это за полдня и не поверила. Смерть — самое подтверждённое из всего, что случается с человеком. Её удостоверяют дважды, записывают трижды и хранят вечно; без свидетельства не хоронят, не наследуют, не снимают с учёта и не закрывают лицевой счёт. За восемь лет я не встречала дела, где человек кончился, а бумаги об этом не было.
Здесь бумаги не было.
Была вторая зачёркнутая строка из списка: полное имя, две записи в картотеках, человек с документами. И у этого человека всё обрывалось разом, на одном месяце, шесть лет назад.
Съём жилья — до того месяца. Книга читателей — до того месяца. Отметка в домовой книге — «выбыл», и в графе основания прочерк, и прочерк этот поставлен не мной и не по нашим правилам.
Я подняла реестр записей за тот год и следующий и прошла его подряд, страницу за страницей, не по алфавиту, а сплошь, потому что в алфавит человек попадает через того, кто его туда вписывает, а сплошной просмотр не зависит ни от кого.
Его там не было.
Тогда я пошла с другого конца.
Смерть записывают в одном месте, но следом за ней идут ещё три, и все три от неё зависят. Место на кладбище отводят по свидетельству. Лицевой счёт закрывают по свидетельству. Наследство открывают по нему же.
В кладбищенских книгах за тот год и следующий его не было. Ни участка, ни ряда, ни отметки о безродном погребении, а безродных записывают строже прочих, потому что за них платит город.
Лицевой счёт по его адресу не закрывали. Его перевели — одной строкой, на другое имя, в тот же месяц.
Наследственного дела не заводили.
Человек кончился, и все службы, которые кормятся с этого события, повели себя так, будто события не было. При этом жильё перешло, учёт сошёлся, город не потерял ни рубля.
Так бывает, когда смерть заменена другой процедурой и та, другая, признаётся всеми конторами наравне.
Я выписала адрес из домовой книги и поехала.
* * *
Автобус шёл до конечной час с четвертью.
За городом снег лежал ровно, полями, без следов, и в оконном стекле рядом с полями шло моё лицо. Я смотрела в него не дольше, чем нужно, чтобы понять, что смотрю.