Страница 38 из 73
— Зато хорошо, — прошептала я, опускаясь на грубые, отполированные до гладкости доски. Жар проникал через кожу прямо в кости, вытапливая из них остатки зимнего холода, усталости, сжимавшего душу страха. Это было блаженство. Чистейшее, первобытное.
Потом было мытье. Анюта, красная от жара и усердия, помогала мне вымыть мои длинные, густые волосы.
— Держи голову, барышня, — говорила она, осторожно окатывая меня из ушата теплой водой. Потом мы менялись, и я лила на нее ледяную воду из колодезного ведра.
— Ай! Батюшки! — вскрикивала она, смеясь и отпрыгивая. — Холодно-то как!
Мы смеялись обе, когда я неловко, с непривычки, пыталась орудовать тяжелым, душистым берёзовым веником, который выскальзывал из рук.
— Лучше я, — предлагала Анюта, и ее уверенные движения по спине приносили почти болезненное облегчение.
И наконец, момент истинного очищения. Грубое, но мягкое от частого использования щелочное мыло, мочалка из лыка. Я оттирала кожу до розового цвета, смывая с себя не только въевшуюся землю, сажу и пот, но и остатки страха, это гнетущее ощущение «грязной находки», выброшенной в снег на растерзание холоду. С каждым движением я чувствовала, как становлюсь легче, чище, новее. Это был не просто гигиенический акт. Это был ритуал. Мое маленькое, личное посвящение в эту новую, непростую, но уже свою жизнь.
— Теперь точно как новенькая, — одобрительно сказала Анюта, подавая мне чистое, грубое полотенце. В ее голосе не было подобострастия, было простое человеческое участие.
— Спасибо, Анюта, — ответила я искренне, и в этот момент стена между нами показалась чуть ниже, почти что преодолимой.
Когда мы, наскоро обсохнув, оделись в предбаннике в чистое платье, я чувствовала себя другим человеком. Кожа под тканью пахла чистотой и травами, волосы, еще тяжелые от влаги, были собраны в простую, тугую косу. Я была легкой. Спокойной. Домашней. Даже морозный воздух, ударивший в лицо при выходе, не смог погасить это внутреннее тепло.
Вечером мы снова ужинали вдвоем. За столом царила мирная, почти уютная тишина. Не та неловкая, что была раньше, а спокойная, обжитая. Я резала кусок пирога, чувствуя, как от меня исходит легкий пар и запах бани. Он смотрел на меня через стол, и в его глазах не было ни недоумения, ни оценки. Было просто… принятие.
Все было мирно. Идиллически мирно. За окном в темной теплице, я знала, тихо зеленела моя первая зимняя зелень. Ягнята спали. Усы клубники укоренялись. Николай был здоров. И я… я была здесь. Не чужая. Почти своя.
Именно в этот момент, когда я потянулась за вареньем, снаружи, со двора, донесся шум. Не обычный вечерний гомон, а нарастающий гул голосов, конский топот, резкие окрики. Мы замерли, прислушиваясь.
Дверь в столовую распахнулась с такой силой, что вздрогнула посуда на столе. На пороге стояла Пелагея. Лицо ее было белым как мел, глаза выпучены от ужаса. Она схватилась за косяк, будто не в силах устоять на ногах.
— Барин! Николай Сергеич! — ее голос сорвался на визгливый шепот. — Там… там люди! Чужие! На двор ввалились, с факелами… Коней целый табун! Ищут… невесту пропавшую! Говорят, здесь ее видели! В доме барина!
Ложка выскользнула у меня из пальцев и со звоном упала на тарелку. Все тепло, вся чистота, все спокойствие — испарились в один миг. Леденящий ужас, знакомый и абсолютно чужой, сжал горло.
Николай Сергеевич медленно поднялся из-за стола. Его лицо стало каменным, непроницаемым. Он бросил на меня один-единственный взгляд: быстрый, острый, как удар кинжала. В нем было все: вопрос, тревога, и приказ молчать.
— Сиди здесь, — сказал он тихо, но так, что спорить было немыслимо. — Не выходи.
И он вышел навстречу шуму, оставив меня одну в ярко освещенной свечами столовой, с разбитой вдребезги идиллией и гудящим в ушах вопросом: «Невесту? Чью?»