Страница 3 из 73
— Ничего, — повторила я, и голос дрогнул. От бессилия, от страха, от этой полной потери. И от того, что приходится лгать, чтобы выжить.
Пелагея тяжело вздохнула.
— Господь с тобой, — пробормотала она, снова заскрипев тряпкой. — Ум-то, видно, от холода помутился. Шок, значит. Бывает.
Помывка продолжалась. Меня обтерли грубым, но сухим и теплым полотенцем, закутали в простыню, а потом в длинную, немодную, но чистую ночную рубаху. Потом подали какую-то мутную жидкость в чашке: бульон, пахло курицей и лавровым листом. Я выпила залпом, обжигая язык. Жар разлился по телу, и дрожь понемногу стала отступать.
Меня уложили в постель. Кровать была широкая, с высокой спинкой. Матрас казался непривычно жестким, набитым, наверное, сеном. Но одеяло было тяжелое, шерстяное, и под ним наконец-то стало по-настоящему тепло.
Пелагея поставила на тумбочку у кровати масляную лампу. Пламя колыхалось за стеклом, отбрасывая на стены огромные, пляшущие тени.
— Спи, — сказала она коротко, поправляя одеяло. — Утро вечера мудренее. А завтра… разберемся.
Она хотела уйти, но задержалась в дверях, еще раз оглядев меня своим острым взглядом.
— И не вздумай тут по ночам шастать, — добавила она уже строго. — Барин не любит, когда без спроса шляются. Да и тебе покой нужен.
Дверь закрылась. Я осталась одна. В странной комнате. В чужом теле. В мире, который, судя по всему, отстал от моего на добрую сотню лет.
Я прислушалась. За стеной поскрипывали половицы, доносились приглушенные голоса. Где-то далеко лаяла собака. Наверное та самая, рыжая.
Я стиснула кулаки под одеялом. Все внутри сжималось от ужаса. Но вместе с теплом и едой вернулась какая-то тень мысли, островка сознания. Выжить. Сначала нужно выжить. А потом… потом разберусь. Как разберусь, понятия не имела. Но отступать было некуда.
Я закрыла глаза, пытаясь прогнать дрожь, которая шла уже не от холода, а от осознания всей безумности происходящего.