Страница 17 из 73
Глава 10. Вечерние размышления
(Николай Каменев)
Дверь в прихожей захлопнулась с таким гулом, будто я не в дом вошел, а в камеру заперся. От Лизы. От ее слов, от этого взгляда, который за секунду превратился из испуганного в оценивающий, профессиональный. Даже не взгляд, а прицел.
Я прошел в кабинет, скинул сюртук, бросил его на кресло. Сел за стол. Молчал.
В голове было пусто и шумно одновременно. «Клубнику… к Новому году… выгнать». Слова вертелись, как глупый припев. И не сами слова, а то, как они были сказаны. Уверенно. Термином. «Выгнать» – это не бабушка на печке сказала. Это из журнала. Из научной статьи.
Откуда?
Я закрыл глаза. Видел ее перед собой: сначала в овраге: комок тряпья с глазами загнанного зверька. Потом сегодня уже на ногах, у погреба. Она стояла не как зритель, не с праздным любопытством. Стояла как хозяйка. Сосредоточенно смотрела на кадку, что-то говорила Мавре, с жестом точным, объясняющим. Вид у нее был… деловой. Как у меня, когда я смотрю на ведомость или проверяю партию зерна.
Потом она обернулась. Увидела меня. Испуга не было, скорее настороженность. И смущение, будто поймали на чем-то, чего делать не должна.
А потом Шайтан… Пес, который на своих ворчит, к ней подбежал и лег у ног. Как к своему. Будто знал. Или почуял что-то, что нам, людям, не дано.
Сколько ей? Восемнадцать лет, не более. Руки белые, тонкие, без единой зазубрины. Голос тихий, а говорит… как человек, знающий землю не по книгам. «Азот фиксируют», «севооборот» … Да я таких слов от соседа-помещика не всякий раз услышу. А тут девочка.
Кто ты, Лизонька?
Начал перебирать варианты. Мысли путались, не желая складываться в картину.
Воспитанница богатого, передового имения? Пожалуй, единственное, что хоть как-то лезло в рамки. Выписывают же немцев гувернанток, учат дочек не только танцам… Но нет. Прогрессивные помещики в округе были, я их знал. Князь Оболенский, но у того сыновья, взрослые уже. Свечин, но дочери замужем, в Петербурге живут. Да и стали бы они так девку учить? Чтоб она по складам лазила и про азот говорила? Сомнительно. Барышня ее круга – это наряды, визиты, удачная партия. Но не влажность зерна.
Прислуга? Смех. Таких рук у прислуги не бывает. Да и взгляд не тот: не робкий, не опущенный. Оценивающий.
Беглая институтка? Из Смольного, что ли? Там, говорят, и правда наукам учат. Но агрономии? Вряд ли. Да и сбежала бы она не в лес, а на станцию, в город.
Городская жительница? Могла бы. Но откуда знание? В городе про хранение капусты не учат. Разве что в семьях садовников, огородников… но опять же – руки. Белые руки.
Тупик. Каждый вариант разбивался об одно: ее знания и ее вид не стыковались. Как будто в одном человеке уживались две разные жизни: барышня и практик. И обе чужие для наших мест.
1905 год на дворе. В Петербурге бунтуют. Газеты кричат. Может, она как-то связана… Но сразу отмел. Какая связь? Шпионка в овраге, замерзающая? Смешно. И зачем бы она стала мне, простому помещику, про клубнику рассказывать? Уж если шпионить, так тихо сидела бы в углу, глаза в пол.
Нет. Это что-то другое. Что-то, чего я не понимаю.
Земля… она вот не понимает политики. Ей что 1905 год, что 1805-й – все равно. Сеешь рожь, значит, рожь и всходит. Вносишь навоз, земля жирнее становится. Просто. Ясно.
Я к простому привык. К тому, что можно пощупать, взвесить, посчитать. А тут… загадка. Живая, дышащая, с серыми умными глазами.
Голова раскалывалась. Я встал, подошел к окну. За стеклом сгущались сумерки, только в людской, как обычно, огонек еще светился. Мой мир. Простой, налаженный. И в него ворвалась эта… необъяснимость.
В дверь постучали. Тихо, но настойчиво.
— Войдите.
Вошла Пелагея. Лицо у нее было озабоченное, как перед большой стиркой. В руках теребила кончик фартука.
— Барин, прости за беспокойство. Насчет гостьи… Говорить надо. Не по себе что-то.
— Садись, няня. В чем дело?
Она присела на краешек стула, вздохнула так, будто груз с плеч сваливала.
— Девица-то… не то чтобы плохая. Но странная. Совсем не наша.
— Это я заметил. Говори яснее.
— Яснее? — Пелагея выпрямилась, глаза ее загорелись тем самым огоньком, что бывает, когда она ловит кого-то на вопиющем нарушении порядка. — На «вы» она, барин.
Я помолчал, ожидая продолжения. Оно не последовало.
— На «вы»? — переспросил я. — Кому?
— Всем! — выпалила Пелагея, разведя руками. — И мне сказала «спасибо вам»! Прислуге-то! Даже холоп к барину на «ты», а она всем «вы»! Где это видано? Какие такие порядки у них там были, позвольте спросить?
Я кивнул, стараясь сохранить серьезность. Деталь. Мелкая, но уж очень колючая. Вот это «выканье» к простой горничной… Это действительно выламывалось из всего привычного уклада. Так не только барышни не делали: так вообще никто не делал. Это было… неестественно. Как будто она не различала людей по чинам. Или различала как-то иначе.
— Ну и что еще? — спросил я, отложив эту мысль в сторону.
— Одевается сама! — продолжила Пелагея, уже набравшись духу. — Пуговицы застегивает, хоть и коряво. Барышня бы ждала, пока ее оденут. У этой руки не приспособлены, видно, а она упрямится. И про обувь! Спросила, валенки поверх чуней надевать? Чуни-то домашние! Я аж опешила. Совсем не знает, как живут-то люди. Диковинка!
Я слушал, не перебивая. Каждое слово ложилось в общую картину. Не нечисть. Не сумасшедшая. А… человек из другого уклада. Где на «вы» говорят даже прислуге. Где одеваются иначе. Где нет чуней.
— Ну и про капусту с яблоками, — Пелагея махнула рукой, но голос ее стал еще настойчивее. —Подошла к кадке, стала учить: и гнет, говорит, мыть надо, и горчицу сыпать, и известь в погреб ставить, чтобы сырость убрать. Умно, не спорю, может, и впрямь поможет. Но когда Мавра спросила, откуда она такое знает, глаза в сторону отвела. Мол, был, дескать, у нас в имении немец-садовник, у него научилась. Врет, Николай Сергеевич. Чует мое сердце, что врет. Не было у нее никакого немца. Такое вранье на ходу не от добра.
Она откинулась на спинку стула, выдохнула.
— Нечисто тут что-то. Либо ум отшибло совсем, либо… не от мира сего она. Крестилась я, как она эти слова говорила. Страшно.
Я молчал. Пелагея смотрела на меня, ждала решения, приказа, успокоения.
— Спасибо, няня, — сказал я наконец. — Смотри за ней. Корми, пои. Не пугай. А насчет «не от мира сего» … брось. Она человек. Просто… другой какой-то. Не наш.
Пелагея фыркнула, но кивнула.
— Ладно уж. Как скажешь. Только ты, барин, сам гляди в оба. Сердце не камень, пожалеть – пожалеешь, а там…
— Я знаю. Иди.