Страница 32 из 46
Глава 21. Атака.
Это случилось на рассвете, когда небо только начало сереть, а море было спокойным и гладким, как зеркало. Я как раз вышла на палубу с миской тёплой каши — завтракать на свежем воздухе вошло у меня в привычку. Матросы проверяли снасти, боцман курил трубку у борта, Рейн стоял у штурвала и смотрел на горизонт. А потом из утреннего тумана вынырнул корабль.
Он появился бесшумно, как призрак, — тёмный, низкий, с чёрными парусами. Ни флага, ни опознавательных знаков. Только ряды вёсел, которые синхронно опускались в воду, и фигуры на палубе — много, слишком много для обычного торгового судна.
— Пираты! — заорал вперёдсмотрящий.
— Пираты по левому борту! Рейн выругался сквозь зубы и рванул штурвал.
— Все на палубу! К бою! — его голос перекрыл шум ветра.
— Джорджия, вниз!
Я хотела возразить, но боцман схватил меня за плечо и толкнул к люку.
— В каюту, леда! Запритесь и не высовывайтесь!
Я скатилась по трапу вниз, захлопнула дверь и задвинула засов. Сердце колотилось где-то в горле. В каюте было темно, только узкая полоска света пробивалась сквозь щель в двери. Я прижалась к стене и слушала. Сначала — крики. Команды Рейна, топот ног по палубе, звон оружия. Потом — глухой удар. Корабль содрогнулся, как живой, и я поняла: они пошли на абордаж.
Два судна столкнулись бортами, и теперь на нашей палубе шёл бой. Я слышала, как рубились матросы — лязг сабель, глухие удары тел о палубу, стоны раненых. Кто-то упал прямо над моей головой — я слышала, как тело ударилось о доски, и вздрогнула. Потом крики стали реже. Потом всё стихло. И тогда я услышала шаги. Тяжёлые, чужие. Кто-то спускался по трапу.
Дверь в мою каюту слетела с петель от одного удара. На пороге стояли двое — смуглые, темноволосые, в странной одежде из кожи и ярких тканей. С саблями наголо. Они переглянулись и что-то сказали друг другу на резком, гортанном языке, которого я не понимала. Тот, что повыше, оглядел меня с головы до ног и усмехнулся, потом показал саблей в сторону выхода.
Я подчинилась. Меня выволокли на палубу. Там уже собрали всю команду — матросов согнали к мачте и связали. Боцман сидел на коленях с разбитым лицом, кок прижимал к груди окровавленную руку. А у штурвала, на том месте, где ещё полчаса назад стоял Рейн, теперь возвышался человек в длинном кожаном плаще. Лицо его пересекал старый шрам, кожа была смуглой, обветренной, а на поясе висела абордажная сабля с рукоятью из китовой кости.
Пираты вокруг перекрикивались на том же гортанном языке. Капитан обвёл пленных взглядом, что-то коротко приказал — и двое матросов, стоявших ближе к мачте, были грубо отвязаны и уведены на пиратский корабль. Рейна я увидела не сразу. Он лежал у борта — скорчившись, прижимая руку к боку. Между пальцами сочилась кровь. Лицо было бледным, как парус, но он был в сознании.
Увидев меня, он чуть заметно качнул головой: не лезь. Капитан пиратов указал на меня и что-то сказал своим людям. Двое подхватили меня под руки и потащили вниз, в трюм. Следом за мной сбросили Рейна — он упал на кучу канатов и застонал. Люк захлопнулся, и мы остались в темноте. Я сразу бросилась к нему. Рана в боку была глубокой — сабельный удар прошёл по рёбрам, но, кажется, не задел внутренности.
По крайней мере, я на это надеялась.
— Джорджия… — прошептал он, когда я опустилась рядом.
— Простите.
Я не смог их удержать.
— Молчите, — сказала я, разрывая подол своего платья на полосы.
— Не разговаривайте. Берегите силы.
Я стащила с него куртку и рубашку, стараясь не смотреть на рану — но всё равно увидела. Длинный, рваный порез, из которого толчками выходила кровь. Я прижала к ране сложенную ткань и надавила. Рейн застонал сквозь зубы.
— Терпите, — сказала я.
— Я здесь.
Я вас не брошу. Кровь не останавливалась. Я меняла повязки одну за другой, отрывая новые полосы от платья. В трюме было темно, только тусклый свет пробивался сквозь решётку люка наверху. Матросы молчали. Кто-то молился, кто-то просто сидел, привалившись к стене. Через час у Рейна начался жар. Лоб покрылся испариной, дыхание стало частым и поверхностным.
Я приложила ладонь к его щеке — горел, как печка.
— Воды, — прошептал он.
Я огляделась. В углу трюма стояла бочка — наполовину пустая, с затхлой водой. Я набрала в сложенную ладонь немного и поднесла к его губам. Он выпил, но легче не стало. Жар усиливался.
— Если не сбить температуру… — я не закончила фразу. Боцман, сидевший рядом, покачал головой.
— У нас ничего нет, леда. И оружия нет. Эти сволочи всё забрали.
Я прижимала ладонь ко лбу Рейна и думала. Надо что-то делать. Надо выбираться. Но как? Мы в трюме, без оружия, без лекарств.
---
Пять дней в трюме. Пять бесконечных, тёмных, голодных дней. Еды не давали совсем. Пираты спускали в трюм только воду — ведро в день на всех. Затхлую, тёплую, отдающую ржавчиной, но это была вода, и мы делили её поровну. Я смачивала губы Рейну, поила его по капле, а сама пила через силу — нужно было держаться на ногах. Матросы слабели с каждым днём.
Боцман держался лучше всех — видно, бывал в переделках и знал, как экономить силы. Кок лежал пластом и тихо стонал: рана на руке воспалилась, и я боялась, что начнётся заражение. Рейн то приходил в себя, то снова проваливался в забытьё. Жар не спадал, рана сочилась, и я меняла повязки, пока от подола моего платья почти ничего не осталось.
Я сидела рядом с ним в темноте, держала его за руку и говорила — о чём угодно, лишь бы он слышал мой голос. О доме, о Марте, о мальчишках, о том, как я впервые увидела море. Он иногда сжимал мои пальцы в ответ — слабо, но этого было достаточно, чтобы я знала: он ещё здесь. Я слушала звуки наверху. Пираты пили, орали песни, иногда дрались между собой.
Их гортанный язык звучал резко и чуждо. По обрывкам фраз на общем — видимо, для команд — я поняла, что они идут к экватору. Значит, наш корабль всё ещё на плаву. Значит, шанс есть. На пятый день я услышала крики сверху. Кто-то заорал — я не разобрала слов, но по топоту ног и суете на палубе поняла: мы приставали к порту. Через час люк открылся, и в трюм хлынул свет — яркий, режущий глаза, почти невыносимый после пяти дней в темноте.
Я зажмурилась и прикрыла лицо рукой. Когда зрение вернулось, я увидела пиратов. Они спускались вниз, волоча за собой остатки команды — тех, кто выжил после боя и пяти дней голода. Боцмана швырнули на кучу канатов, кока — в угол, матросов привязали к балкам снова. Все были живы — измождённые, слабые, но живые. Один из пиратов указал на меня и что-то резко сказал.
Другой кивнул.
— Ты, — сказал он на общем языке, грубо хватая меня за плечо.
— На выход.
— А остальные? — спросила я.
Он не ответил. Просто потащил меня вверх по трапу. Я обернулась. Рейн лежал всё там же, на куче канатов, но глаза его были открыты. Он смотрел на меня, и в этом взгляде не было страха. Только решимость.
— Я вернусь за тобой, — сказал он. Тихо, но отчётливо. Каждое слово давалось ему с трудом, но он произнёс их так, словно это была клятва.
Я сжала его руку в последний раз.
— Я знаю, — прошептала я.
— Держись. Меня вывели на палубу, а оттуда — на берег. Порт был незнакомым. Жарким, пыльным, пропахшим пряностями и гниющими фруктами. Белые дома, пальмы, толпа на пристани — всё это мелькнуло перед глазами и исчезло, потому что меня грубо толкнули в спину.