Страница 48 из 60
Его лезвие тускло поблескивало холодным серебряным светом, словно не отражало огонь, а впитывало его. Рукоять была обмотана темной кожей, потемневшей от времени, а гарду украшали едва заметные насечки в виде переплетенных крыльев. Это был не парадный символ, а старый ритуальный предмет, которым пользовались задолго до моего рождения. Возможно, на заре нашего мира.
Я медленно пошел к Чаше. И в этой вынужденной медлительности я ощущал больше напряжения, чем в любом боевом рывке. Шаги отдавались под сводами так глухо, будто сам зал следил за моим приближением. Воздух стал плотнее, все стихло. Даже огонь в жаровнях словно притих.
Я остановился перед Каменной Чашей и некоторое время просто смотрел на нее. Не знаю даже, может ждал, что камень заговорит первым? Ничего, ожидаемо, не произошло, поэтому я молча протянул руку и взял кинжал.
На ощупь металл оказался пронзительно холодным. Холод почти обжег ладонь. Я сжал рукоять крепче, развернул клинок и на мгновение замер. В этой заминке схлестнулись и мгновенный страх ошибиться, и решимость быть с Беатрис, и понимание, что пути назад не будет.
Одним резким движением я сделал тонкий глубокий надрез.
Боль вспыхнула сразу — резкая, живая, настоящая. Она не была мучительной, скорее отрезвляющей. Кровь выступила на коже, быстро заполнила линию пореза и хлынула вниз тяжелыми каплями.
Первая капля ударилась о дно Чаши почти неслышно. Вторая — уже громче. Третья будто отозвалась где-то в глубине зала. И тогда все мгновенно изменилось.
Кровь, попавшая в Чашу, не растекалась по камню, как должна была. Она медленно потянулась по вырезанным внутри желобкам, заполняя древний узор, который был практически невидим до этого. Через минуту алые линии вспыхнули серебристым светом. Знаки на постаменте начали светиться изнутри, точно под Чашей внезапно разгорелись скрытые угли.
По залу прошел низкий гул. Дракон внутри меня резко успокоился и словно замер в ожидании.
Гул не был похож ни на звук трубы, ни на удар гонга. Скорее сама гора издала долгий, глубокий вздох. Тени на стенах дрогнули и резные дракончики шевельнулись в глубине камня, расправляя крылья в пляшущем свете.
Воздух вокруг Чаши заискрился, пламя в жаровнях качнулось, потом вытянулось вверх и стало белоснежным по краям. По полу задорно разбежались в разные стороны тонкие светящиеся трещины. Камень под ногами задрожал, как и мои косточки. Где-то высокого под сводом, прозвучал треск, словно распахнулась невидимая дверь.
Кровь в Чаше вспыхнула золотым свечением, потом начала закручиваться в медленно вращающуюся спираль. Внутри этой спирали я различил проступающие образы: размытые очертания неба, скал, чьих-то огромные белоснежные крылья, дракона, тенью плывущего над морем.
Сердце забилось чаще, потому что я понял: это не видение и не предупреждение. Это Зов. Мое испытание началось! Я чувствовал, что кто-то могущественный и невидимый моего глазу смотрит в этот конкретный момент прямо мне в душу: взвешивает на Чаше весов мою судьбу.
И я отбросил всяческий страх, глупую надежду на случайную удачу, все свои просьбы и оправдания — все осыпалось в один миг. Осталось только мое открытое сердце, полностью обнаженное перед могучей силой, что посетила Цитадель по моему призыву.
Вся моя жизнь калейдоскопом из картинок, образов, чувств, желаний проскочила передо мной. И я почувствовал нарастающее давление внутри. Внезапно тело пронзило так, будто в меня попала молния. Мир вокруг преобразился в чистый белый свет, ледяной и ослепительный. И в этом свете мое собственное тело стало чужим.
Сначала оно горело и дрожало. Я опустил глаза и увидел, что вместо человеческой плоти на коже стала рождаться белоснежная броня — чешуйка к чешуйке, словно кто-то невидимый ковал ее из лунного света. Не было ни боли, ни страха. Лишь дивное ощущение правильности происходящего.
Наконец, из спины вырвались два крыла, тело потяжелело, на руках проявились уже ставшие привычными когти. Еще миг — и Габриэль-человек исчез — на смену ему пришел невероятный белоснежный монстр, отразившийся в полный рост в зеркальной поверхности стены напротив.
Это было непередаваемое ощущение мощи. Зрение стало другим: теперь я видел каждую трещинку в камне, каждую вспышку магии в воздухе, различал даже потоки тепла, идущего от жаровен. Мир больше не был для меня просто комнатой, залом или непонятным пространством. Он стал объемным, огромным, живым, пронизанным движением ветра, дыханием земли, эхом силы.
А потом пришел рев — первый и какой-то неуверенный, сорвавшийся с глотки и волной ударивший в стены Цитадели. В этом реве было и восхищение собственной мощью, и освобождение, и восторг, и память крови. Воспоминания из далекого прошлого, которого я никогда не знал, но которое теперь обрело новое начало.
Я попытался сделать шаг — и едва не снес ближайшую колонну. Новое тело было огромным и неуклюжим. Мускулы перекатывались под сияющей чешуей, тяжелый хвост хлестал по полу, высекая искры, длинные когти оставляли на камне глубокие борозды.
Я полностью осознавал себя. Я — Габриэль Сторнбрейк, наследный князь рода Оршан. Я — дракон!
Я расправил ослепительные крылья и какое-то время пытался привыкнуть к телу, выравнивал баланс, переставлял мощными мускулистыми лапами вперед-назад. Наконец, сделал вдох и выпустил тонкую струю белого пламени — она опалила стену напротив.
Я ликовал в душе. Но хотелось большего. Я-дракон поднял голову и всмотрелся в ночное небо, сияющее звездами в широкой арке окна. Наверняка, окна намеренно делали такими большими, чтобы любой дракон мог спокойно пролететь через них.
И я впервые взмахнул крыльями. Уже через несколько минут я летел над этим миром и радовался, как ребенок, первому полету.
А кто-то там, наверху, в Небесном Чертоге, мягко и как-то по-отцовски, смеялся надо мной. Ну и пусть. Главное — я «встал на крыло»!
Не знаю, сколько длился тот полет. Но помню, как приземлился на невысоком склоне — уставший и одухотворенный. Наверное, я заснул. Только так я могу объяснить появление Беатрис.
Звезды на чернильном небосводе сияли особенно ярко этой ночью.
Она стояла чуть поодаль и казалась миражом, таким чарующим сладким видением. На лице как всегда исследовательский интерес, а в глазах — неприкрытое восхищение.