Страница 3 из 7
Наконец Касси закатили внутрь, за порог. Комнаты были просторными и светлыми, полными сквозняков. В детстве ей нравилось представлять, что дом жил в вечном движении, путешествовал каждый день, как поезд, парадоксально оставаясь на одном месте. Тогда вместо картин на стенах висели железнодорожные расписания, карты, плакаты, билеты, фонари. Сейчас их заменили радужный символ антакарана, цветок жизни, выжженный черным на деревянном диске, и алтарь камней, где доминировала жеода радужного пирита. Касси она напомнила лопнувшее драконье яйцо из какой-то детской книжки.
Она потрогала бронзовые края тибетской чаши, позвонила в тибетский колокольчик, понюхала вязанки сушеного шалфея с их церковным ароматом и горку соли, в которой мама чистила горстку необработанного кварца.
Касси сделалось обидно. Не-не-не, это была уже не железнодорожная станция — это был домашний храм восточной магии, в котором ничего не напоминало о папе. Несколько секунд Касси купалась в этой обиде, как в отравленной воде, но затем условилась: если увидеть что-то из его вещей — фото, там, или зажигалку — он может вернуться. Может, не стопроцентно, но шанс будет чуточку выше. Она хотела тут же поехать в зал, но Сергей опередил ее — кинул в угол кожаную куртку, растекся по буханке дивана, включил плазму на стене.
Касси прожгла взглядом незваного гостя и направила коляску в свою комнату. Та, в отличие от остального дома, не изменилась. Окно выходило на склон сопки, где белел полушар геолого-разведочной станции. Касси кое-как открыла створку и по чёрным стенам — лет в пятнадцать ей безумно нравились тёмные цвета — пробежал свежий ветерок, зашелестел плакатами, грамотами за конкурсы скрипачей, старым фотокалендарем.
— Дочка, время! — крикнула мама с улицы.
— Да знаю я.
Касси с досадой отцепила от коляски брезентовую сумку с лекарствами и затащила на колени. Одни надо было пить до еды, другие во «время», третьи после. Были ещё те, что принимались «за» или «через» определённое время. Запомнить всю последовательность было невозможно в принципе, не говоря о том, что Касси вообще никогда не пила столько таблеток как после аварии-инсульта. Последние недели ей казалось, что она перешла на фармакологическое питание — так много было пилюль, растворов и порошков и так мало обычной еды.
Карнитин вместо бургера.
Солкосерил вместо супа.
На сладкое — «Цераксон» с клубничным вкусом.
Выпив актовегин, Касси сползла с инвалидного кресла на плетеное покрывало, на беспорядок из подушек и плюшевых зайцев.
Вытянулась, закрыла глаза, выдохнула.
Она ждала, ждала, но Сергей и не думал выходить из зала. Телевизор вещал без перерыва, отзвуки советских фильмов проносились через извилистый коридорчик и вплетались Касси в уши. Она успела возненавидеть и «Серёжу», и советский кинопром, подремать, возненавидеть снова.
Касси подумала поехать в залу, несмотря на все возможные вопросы и стыд, но не решилась.
Она подождала ещё, побилась головой в наволочку и снова подумала просто зайти в залу. Подумала ещё, влезла в колесницу и приблизилась к порогу... Сергей был в гавайских трусах, и его волосатая грудь напоминала ковер с длинным ворсом.
Это было выше ее сил.
Она покатила на кухню, открыла пошире окно и попыталась швырнуть картошку из миски в «Хонду». Грязный клубень выпал на пол из слабой руки, тогда Касси попыталась вновь — на этот раз снаряд упал на землю метрах в двух, но докатился до переднего колеса.
— УИУ! УИУ! — завывала сигнализация.
Сергей громко выругался и прямо в трусах побежал на улицу.
Сердце у Касси заикнулось. Она двинулась к зале, где громко щёлкали напольные часы, и оглянулась на входную дверь. Снаружи пикнула и затихла машинная сигнализация, и Касси бросилась в родительскую комнату.
Часам было лет сто или больше — наследство какой-то тетки, которую Касси никогда не видела. Бронзовый маятник отмерял жизни своих владельцев; на полках за стеклянной дверцей хранились семейные реликвии или, как их обычно называла мама, «святые мощи»: черно-белые фотографии прабабушек и прадедушек на толстых паспарту; шкатулочки с хохломой, вазочки из розового хрусталя.
Скрипнула лакированная дверца, и Касси потянулась к желтому фотоальбому — руки казались короткими, такими короткими… не удержала.
— Блин!
Стук томика о паркет ударил по ушам, пустил сердце в галоп. Она кое-как совладала с тремором, подняла альбом с пола — не пальцами, а двумя руками-клещами — и поспешила в свою комнату.
Пульс бил во всем теле, голову распирало. Непослушные, все ещё чужие пальцы шелестели прозрачными страницами-кармашками в поисках последней фотографии. Встречи родителей до свадьбы, регистрация в ЗАГСе… Касси на сопке, Касси на первом звонке, на последнем. В десяти метрах от Шурика. За его спиной. Скосила на него взгляд.
Папы почти нигде не было видно. Он не любил фотографироваться и всякий раз умудрялся вставать так, что лицо находилось под углом или в расфокусе.
Наконец Касси нашла незнакомый снимок годичной или двухгодичной давности: папа и она, зима. У нее были красные волосы, особенно яркие на фоне снега. У папы — кислородный баллон и кислородная маска на шее.
У нее еще не было рогов.
У него — жизни в глазах.
Папа.
ПАПА.
Она перевернула страницу… перестала дышать. Последний снимок сделали уже в больнице: папа лежал на койке, в окно заглядывала березка, увитая зелеными сережками. Он пытался улыбаться, неестественно худой, полысевший, бледный, но его выдавали глаза — красные, будто папа плакал. Касси пережало горло. Неужели, возможно, чтобы папа — и плакал?
На подушке лежала кислородная маска — мама, видимо, сняла ее для снимка. Тонкие руки папы — кожа да кости — сжимали одеяло так сильно, что побелели костяшки на пальцах. На левом плече синела старая татуировка, что-то связанное с военными. Касси помнила ее с детства и не обратила бы внимания сейчас — если бы не чувство дежавю.
Она поднесла фотографию к глазам, вгляделась в размытые вне фокуса очертания. Более всего папина татуировка напоминала глаз, из которого выходили языки пламени. Точь-в-точь как на студенческой карточке, которая осталась у Касси после аварии.
— Обязательно было посреди прохода оставлять? — раздалось над головой.