Американка

– Молодец, – сказал Раффаэле, глаза его потухли, он повернулся выключить телевизор.

Как бы я хотела стать такой же беспристрастной, уметь так абстрагироваться, как он. Выключить все одним движением пальца. Может, он уже бросил меня, а я и не заметила.

– Уже поздно, – я с трудом поднялась из-за стола, словно находилась в состоянии шока. – Мне пора домой… поесть.

На этот раз Раффаэле пошел со мной к двери в квартиру и там без предупреждения приблизил свои губы к моим. Когда я в замешательстве отступила, он крикнул:

– Тебе стыдно даже поцеловать меня при моей маме? Да иди ты! – и взмахнул рукой в нетерпении.

Я была сбита с толку, как после Хэллоуина, когда он проводил меня до дома, но я не поняла, договорились ли мы о встрече или нет. Я хотела поцеловать его, умирала от этого желания, но не хотела делать это так. Мы должны были остаться одни, потому что с матерью он казался другим человеком, а со своими друзьями – еще третьим. Я спросила себя, пока он закрывал за мной дверь: может, и в моем теле живет множество людей, разных персонажей, которые отказываются объединяться?

* * *

Как только мы с Сиф живые и здоровые приехали на вокзал Рома Термини, я нашла телефонную будку и позвонила сообщить о нашем прибытии Аните на работу, как та просила. Телефонная кабина наполнилась эхом быстрой неаполитанской речи. Трагическим голосом умирающей Анита давала нам советы, воображая автокатастрофы, похищения, изнасилования и нашу голодную смерть. Она не пыталась сдерживаться, чтобы обеспечить мне спокойный день, и вылила на меня все свое материнское волнение. Я отодвинула пахнущую гнилью трубку от уха. Эмоции Аниты были настолько преувеличены, словно она репетировала сцену в театре. Но я предпочитала подобные эмоции, а не приглушенные рыдания, которыми разразилась моя мать в аэропорту О’Хара, когда мы присоединились к группе подпрыгивающих американских девушек. Благородная попытка моей родной матери передать мне силы, которых она на самом деле не чувствовала, только вызвала у меня чувство вины. На лице мамы были ясно видны трещины, морщины, я знала это лицо хорошо, как свое зеркало, и подозревала, что оно разлетится на тысячу осколков, как только самолет проглотит нашу группу у выхода на посадку. Еще я подозревала, что мое решение оставить маму на целый год причиняло ей неизъяснимую боль и было предательством, которое только мать могла бы простить. Анита дала себя убедить, что мы будем внимательны, не будем разговаривать с незнакомцами, съедим панини и вернемся до темноты.

– Хорошо, – сказала Анита, наконец взяв себя в руки, – развлекайтесь.

И правда, день в Риме прошел беззаботно, без всяких проблем или осложнений, а выставка Ван Гога поразила меня в самое сердце. Мы с Сиф чувствовали себя сообщницами, наша связь окрепла. Мы пообещали писать друг другу, постараться снова увидеться в Италии или Швеции. Меня уверили, что я всегда буду желанным гостем в ее доме в Евле, хоть ее семья и не из тех, кто ест оленей с можжевеловыми ягодами. В поезде на обратном пути меня подмывало рассказать Сиф мою историю любви. Я была уверена, что она выслушала бы меня без предрассудков. Но меня остановил страх. Анализируя события вслух, я, скорее всего, с горечью осознала бы всю невозможность наших с Раффаэле отношений, а сегодня мне нужна была просто надежда.

Мы болтали обо всем, смеялись. У Сиф было тонкое чувство юмора, и она умела над собой посмеяться. Мне было комфортно с ней. Когда поезд въехал в тоннель, у нас заложило уши, и мы замолчали. И тогда каждая думала о своем, рассматривая в окно проносящийся мимо пейзаж. Целый день Сиф была в моем распоряжении, я могла изучать ее со всех сторон, пытаясь понять, что же в ней было такого магического, что я тоже хотела бы иметь. И я так этого и не поняла. Может, ее сдержанная красота или изящество движений. Или способность чувствовать себя непринужденно в этом мире, хотя Сиф и не принадлежала ему полностью. Она представлялась мне Персефоной, которая посещала землю на один-два сезона, а потом возвращалась в свое подземное жилище. Возможно, дело было в глубине Сиф, которая использовала слова не для того, чтобы вежливо замаскировать неприятную или неудобную правду. Наоборот, Сиф словно выносила свои мысли на поверхность, где солнечный свет и свежий воздух обнажали их суть. Я поняла, что моя шведская подруга была очень зрелой для своего возраста. Рядом с ней я чувствовала себя эскизом, фигурой женщины, собранной из множества склеенных кусков, кубистической картиной, коллажем. И поэтому я была так удивлена, когда на станции Аверса показывала Сиф птичье гнездо, свитое под навесом из соломы и каких-то голубых перышек, а она вдруг заявила:

– Готова поспорить, что ты станешь художницей. У тебя особый взгляд, ты видишь то, что не видят другие.

Вечером за столом Анита спросила, что я думаю про Рим. Она уточнила, что интересуется потому, что Эмилио из Эмилии предложил ей переехать к нему в столицу. Такой опытный профсоюзный деятель, как она, играючи получила бы место в римском отделении. У Эмилио была своя квартира, маленькая, но в центре, в двух шагах от Американского университета. Он хотел, чтобы Анита была рядом каждый день, хотел, чтобы она не думала ни о чем плохом и забыла про счета. Он обещал воплотить любые ее мечты.

– Прямо любые?

– Он так говорит.

– Но разве вы не просто друзья?

– Скажем так, мы друзья, которые пытаются узнать друг друга поближе, – заметила Анита сухо.

– Что это значит?

– По-твоему, я куплю машину, не прокатившись на ней заранее? – выпалила она на диалекте, и мы смеялись, пока у нас не начали болеть животы.

– Ну он кажется прямо принцем на белом коне, – заметила я наконец.

– Да, Эмилио был бы самым разумным выбором, это правда. Я даже готова подумать о том, чтобы с ним съехаться, особенно сейчас, когда Рикки уехал. Но знаешь, Салли нужен дом с лифтом, и я же не могу бросить Умберто. Если я уеду, с кем он будет ссориться? – Анита потеребила пачку сигарет. – Но, может, настоящая проблема в другом.

– В чем?

– В Доменико. Не могу выбросить его из головы.

– А о Даниеле ты больше не думаешь?

– Нет, – ответила решительно Анита, цокая языком. – Даниеле – не мысль, а дыра в сердце.