Американка

[Рикки шутит и произносит фразу на неаполитанском диалекте: «Fa fridda in montagna» – «Холодно в горах».]

?

Рикки ушел в душ. Когда он появился на кухне, сальсичча уже шипела на сковородке. За Рикки тянулся шлейф пряного запаха лосьона после бритья. Он переоделся в атласную рубашку нежно-розового цвета, его волосы были смазаны гелем, в ухе поблескивала серебряная серьга.

– Мама, ты не видела мои солнечные очки? – спросил Рикки. – Новые, которые мне Федерика подарила на день рождения?

– Ты сразу уходишь?

– Еще чего. Сначала поем.

Мы сели за стол. Сальсичча оказалось сочной, фриарелли – острыми, хлеб – хрустящим. Анита ела сосредоточенно, но нехотя, словно жевать – скучная ежедневная обязанность, которую надо поскорее выполнить. А может, чувство вины портило ей удовольствие? В самом деле, она бормотала про себя:

– Завтра снова сажусь на диету.

А Рикки ел, как положено молодому мужчине, который весь день работал в автомастерской. Он подобрал хлебом соус и снова спросил про очки.

– Откуда мне знать, куда ты их положил? – ответила Анита.

– Ты поняла, какие очки я имею в виду? Которые стоят семнадцать с половиной тысяч лир? – уточнил Рикки, нарочито отчетливо произнося стоимость.

Мать ответила ему на правильном итальянском, словно воспитательница в детском саду:

– Риккардо, я сейчас тебе кое-что объясню. У меня есть солнечные очки, за которые я заплатила три тысячи лир из своего кармана. И я их берегу. Когда ты закончишь стажировку и станешь зарабатывать достаточно, чтобы самостоятельно купить очки, а не принять их в подарок от своей девушки, – вот тогда ты сможешь позволить себе их потерять.

– Да я знаю, как ты убираешь квартиру, – заявил Рикки частично на диалекте, но я уловила общий смысл. – Все вверх дном в доме переворачиваешь.

– Тогда давай ты будешь застилать кровати, мыть пол и готовить, а я поеду отдыхать на Ибицу.

Рикки презрительно скривил губы, но на его лице проступила нежность. Просто Салли подошла к нему в надежде получить кусочек сальсиччи.

– Эта хитрюга всегда голодная, – пробормотал Рикки сквозь зубы, пытаясь скрыть очевидную любовь к собаке.

Он дал Салли кусочек.

– Ты моя красавица! – Я была поражена, как быстро менялось выражение лица Рикки. Так же как у матери: непонимание вмиг превращается в гнев, а гнев – в веселье.

Я вспомнила шесть или семь театральных японских масок, которые висели на стене столовой моего родного дома. Одна маска изображала ярость, другая – удивление, третья – горе и так далее. Под сенью этих сильных эмоций моя мама придумывала молитвы перед едой. Она произносила вполголоса и с закрытыми глазами: «Возблагодарим нашу прекрасную планету за изобилие на богато накрытом столе. Бесконечна наша благодарность солнцу, дождю и земле за то, что они родили эту чистую и питательную еду». Каждый день мама говорила примерно одно и то же, хотя это она готовила ужин и подавала его на керамических тарелках, расписанных вручную в стиле

раку

[7]

[Тип японской керамики, обычно в этом стиле изготавливают посуду для чайных церемоний.]

.

Что мой отчим говорил после этой молитвы по-японски, мне так и не удалось узнать. Однако последнее слово должно было остаться за ним. Потому что он иммигрировал в США уже взрослым, и меняться ему было слишком поздно. Пришлось моей маме научиться пользоваться палочками для еды и укоротить ножки стола. Отчим был гуру правильного буддийского питания. Многие его последователи вылечились от рака. Ремиссия наступала только благодаря тому, что женщины впадали в транс от его слов, произнесенных отчетливым нежным голосом. Сидя на полу, положив руки на колени и поджав под себя ноги, я и моя сводная сестра ждали, когда мама закончит молитву. Мы с вожделением смотрели на дымящиеся плошки с мисо супом, тофу и жареным бурым рисом. Веганская диета никогда не позволяла нам наесться досыта.

Пока мама читала молитву, я иногда рассматривала бамбук, росший в саду за стеклянной дверью, или маски за спиной моей сводной сестры. Эти маски походили на сестру, но лишь наполовину. Я обнаружила это однажды, когда она пришла в мою комнату и попросила нарисовать ее портрет. Внимательно разглядывая лицо сводной сестры, я заметила, что только один ее глаз большой и круглый. Он достался ей от матери-американки, от которой она сбежала, как только стала подростком. Даже нос, возвышающийся над изогнутыми в полуулыбке сжатыми губами, был английским только наполовину. Я взяла лист бумаги и прикрыла им левую сторону портрета. Так сестра стала похожа на множество других девочек из города Нейпервилл в штате Иллинойс.

– Смотри, так и не скажешь, что твой папа – японец.

– Да? – Сестра подошла ко мне.

– Да, но смотри.

Я прикрыла бумагой другую сторону портрета. Тут же стало заметно, что у девочки более продолговатый разрез глаз, ноздря чуть шире, линия рта загадочна.

– А так ты похожа на гейшу.

Сестра помрачнела – не знаю, расстроило ли ее сходство с отцом или с матерью. А может, все дело было в асимметрии, которая, кажется, есть у нас всех, но на ее лице оказалась слишком явной…

Рикки встал из-за стола.

– Ну что, ты не видела очки? Я оставил их здесь, на полке, рядом с ключами.

– Зачем тебе солнечные очки, уже темно.

– Нужны, и все.

– И с кем ты встречаешься? Очень надеюсь, что с Федерикой.

– Не лезь не в свое дело, – Рикки взял ключи, послал мне воздушный поцелуй и спросил: – Фрида, у вас тоже мамы такие?

Не дожидаясь ответа, он вышел, хлопнув дверью. Диалог Аниты с сыном выбил меня из колеи. Почти все время я рассматривала цветочный узор на скатерти, который постепенно покрывался крошками и брызгами масла. Острые ремарки разговора, окрашенные сарказмом и неаполитанским диалектом, пролетали над моей головой, словно стрелы. Я боялась, что если подниму глаза, то мать и сын попытаются втянуть меня в спор. И правда, стоило мне встретиться взглядом с Анитой, та как будто хотела, чтобы я высказалась и поддержала ее точку зрения. Может, она научит меня ругаться, так же как научила Рикки стремительно менять выражения лица, словно маски

Но

[8]

[Маски актеров в одноименном японском традиционном театре.]

? Я совсем не хотела ругаться, поэтому просто ужинала. Желтые цветки фриарелли оказались не такими горькими, как я думала. Я сжевала их вместе с остальной едой, почти не заметив.

Мы начали убирать со стола.