Американка

Как-то ближе к вечеру за мной заехал Раффаэле и заявил, что ему надо отвезти кое-что сестре в гостиницу. «Кое-что» точно было не из квартиры в аварийном доме. Предмет помещался в небольшом пакете, который Раффаэле дал мне. Раффаэле резко газанул. Гостиница находилась над судоверфью, которая с этого ракурса демонстрировала свои тяжеловесные механизмы, и рядом с туристической дорогой, ведущей к замку. Отсюда сверху море казалось длинным и серым, словно река, а гору подпирала каменная стена, удерживающая ее от обрушения на гостиницу. Выкрашенная в яркие цвета гостиница словно выставляла напоказ свои звезды. Государство – вот настоящая мафия, рассуждал Раффаэле, паркуясь. Только государство могло позволить себе расположить в гостинице эвакуированные семьи, по крайней мере зимой, пока мало туристов.

– А весной где они будут жить?

Раффаэле не ответил, важно кивнув мужчине за стойкой, который явно привык к регулярным визитам моего парня. Красиво оформленный коридор выглядел многообещающе, но сам номер оказался похож на туристический лагерь. Везде валялись игрушки, пустые бутылки из-под воды, над разобранной кроватью, комодом из ламината висели пеленки. Они же загораживали окно с романтическим видом на залив и непристойные зады верфи. Пахло дезинфицирующими салфетками и супом. Маленький мальчик, который открыл нам дверь, вернулся обратно на кровать, чтобы играть в «Пакман» вместе с сестрой, восклицая то радостно, то раздосадованно.

– Говорите потише, – уныло попросила на диалекте сестра Раффаэле, складывая рубашку на столе. Рисунок на клеенке – морские коньки и ракушки – исчезал под хлебными крошками и сложенными вещами. Раффаэле передал сестре полиэтиленовый пакет. Внутри лежали предметы, завернутые в пищевую бумагу, – может, колбаса, а может, что-то совсем другое. Тициана, не открывая пакет, поставила его в углу. Из соседней комнаты, маленькой и без окон, послышался плач ребенка, и Тициана поспешила на зов. Спустя пару мгновений она появилась с младенцем в комбинезончике небесно-голубого цвета.

Вслед за ней из комнатки вышел двоюродный брат Раффаэле, наверное, он дремал. Даже без костюма парень с худыми и острыми плечами был похож на вешалку. Братья перекинулись парой слов, а я рассматривала длинные ресницы, красивое лицо, холеную кожу кузена Раффаэле. Парень был красив, как девушка, и, наверное, гей. Раффаэле пошел за ним в темную комнату, где ожил телевизор.

Я села рядом с Тицианой, которая кормила ребенка. Было трудно угадать возраст женщины. У нее была такая же бархатная кожа, как у брата, но Тициана казалась старой, словно ее использовали и выбросили. Такое впечатление создавали складки вокруг носа, мешки под глазами, немытые волосы. Я не смогла определить и возраст младенца, ему было, может, три месяца, а может, и пять. На голове у ребенка оказалась копна тонких черных волос, он причмокивал и ручкой вцепился в тонкую пеленку, которую его мать накинула, чтобы прикрыться. Младенец, как довольный котенок, сжимал ткань в кулачке, а потом отпускал, время от времени приоткрывая белую материнскую грудь. Может, я и должна была представиться Тициане, поговорить с ней, но я не знала, что сказать. Что я занимаюсь любовью с ее братом в кровати, где были зачаты трое ее детей? Что мы споласкиваемся в ее биде и бродим, как короли, по пустым комнатам ее квартиры, пока они впятером живут в небольшом номере гостиницы, как скот в хлеву? Из комнаты донеслись неестественные стоны – животные звуки порнофильма. Их нельзя было ни с чем спутать. Я посмотрела на гудящую неоновую лампу, на частично скрытый бельем закат в окне.

– Тебе нравятся дети? – спросила Тициана, приподняв младенца и поглаживая ему спинку, пока тот не отрыгнул. Видно, что эти движения мать повторяла тысячи раз. С той же естественностью она положила младенца мне на руки.

Он был теплым и пах молоком. И еще он был тяжелым! Малыш оказался толстенький, из комбинезона и пеленки выпирали складочки его тельца. Он весил гораздо больше, чем кот такого же размера, был тяжелым, как статуэтка из золота. Я боялась уронить младенца. Пол комнаты, твердый и усеянный игрушками с острыми краями, будоражил мое воображение. Словно первобытный хаос, пол притягивал мой взгляд, будто трагедия, ожидающая своего часа. Младенец же смотрел на меня с доверием, неподвижным взглядом чистых глаз, похожих на два камешка в реке.

– Его зовут Винченцио, – сказала Тициана. – В честь дедушки.

– Прелестный ребенок, – отозвалась я и отдала ей малыша. – Тебе нравится в гостинице?

– Тут неплохо, – ответила Тициана, пожав плечами, – можно устроиться. Но очень неудобно жить с тремя детьми без кухни. К тому же дети не могут никуда пойти, а машину забирает муж, чтобы добраться до работы. И иногда он возвращается поздно вечером, очень поздно. Но мужчине нельзя приказать не встречаться с друзьями, не играть в карты. И как вы можете его в этом винить? Он прав, эта комната словно келья.

Сестра Раффаэле говорила медленно, словно обдумывая каждую грамматическую фразу. Может, потому что говорила не на диалекте, а может, дело было в усталости. «Сильнее, сильнее», – кричала в возбуждении женщина в соседней комнате, но лицо Тицианы не выражало ни малейшего недовольства, а только согласие и тихую покорность. Мужчины так устроены, тут ничего не поделаешь. А я вот была оскорблена, больше безвкусным выбором фильма, чем фактом, что мой молодой человек оставил меня с детьми, а сам рассматривал вагину порноактрисы, конечно, вульгарной, но явно красивее меня. А может, Раффаэле и его брат преодолевали отвращение, чтобы доказать что-то друг другу и всем остальным, поэтому оставили открытой дверь. Может, Раффаэле просто хотел заставить меня ревновать.

Через некоторое время он вышел и остановился у кровати, чтобы поцеловать племянников.

– Дядя, какая она красивая, – заявила девочка, указывая на меня. – Как ее зовут?

Но мое имя осталось хорошо охраняемым секретом, потому что в этот момент Раффаэле вывел меня из номера.

Тем временем солнце уже зашло за мыс. Мы следовали за светилом по дороге, спускающейся к морю, к соррентийскому полуострову. Бесполезно, было уже слишком поздно, чтобы ухватить закат. Раффаэле ехал быстро, словно желая выветрить что-то из головы, а соленый ветер развевал его черные волосы, открывая благородный бледный лоб.