Американка

Раффаэле притормозил, обернулся, и сквозь рев мотора и шум дождя до меня долетели его слова. Чтобы проводить меня домой, он должен оставить дома мотоцикл и взять машину одного из пятерых братьев.

– Пятерых?

– У меня два брата и три сестры, – уточнил он, – все взрослые.

Раффаэле свернул в переулок. В глубине улицы стоял разрушенный дом. Казалось, что кто-то отрубил от него половину. Не хватало фасада и большей части квартир. Видны были только задние стены спален, кухонь, гостиных. Эти светлые квадраты, открытые непогоде, выглядели всего лишь нечеткими воспоминаниями о прожитых жизнях. О личных вкусах людей можно было судить только по пропитанным водой обоям. Кто-то каждый день просыпался в комнате с вертикальными полосками, кто-то – с цветами. Одни выбирали обои сами, а другие смирились с теми, что им достались, терпя их как неизбежное зло.

Мы остановились у подъезда с облупившейся краской. Раффаэле открыл двери и пропустил меня вперед. Потом он закатил мотоцикл, без усилий толкая его за руль своими блестящими от дождя, словно лакированными руками. Наверное, это был его дом. Или дом брата. С меня капало, но я ждала, пока Раффаэле приведет в порядок своего любимца. Здесь в темноте коридора, где, может, и электричества-то не было, мотоцикл больше не сиял красивым красным цветом. В слабом свете, который просачивался через приоткрытую дверь, я рассматривала грубые неровные камни стен. Жилой вид подъезду придавали только повешенные вразнобой разноцветные почтовые ящики и ведущая наверх лестница. Неприятно пахло сыростью и жареным чесноком. Это помещение было похоже на грот или на конюшню с единственным выходом в суровый мир.

– Это дрова? – спросила я, указывая на кучу, рядом с которой Раффаэле поставил мотоцикл.

– Это для фукараккьо

[20]

[Большие костры на Праздник Непорочного зачатия, древняя традиция Кастелламмаре-ди-Стабия.]

.

– Для чего?

Раффаэле объяснил, что дрова нужны для праздничных костров в честь Непорочного зачатия. Районы Кастелламмаре устраивали соревнования. Выигрывал тот район, чьи обитатели строили самую высокую башню, а потом наиболее зрелищно ее сжигали. Осталось меньше недели до того, как местные начнут возводить свои фукараккьо на площади Большого фонтана. Дети квартала уже с сентября собирали деревяшки, а Раффаэле разрешил хранить запасы в его подъезде.

– В этом году мы точно выиграем, я уверен.

– Ты тоже участвуешь?

– Участвовал раньше, в детстве.

– И что получает победитель?

– Что получает? Славу!

Раффаэле положил ключи от мотоцикла в карман и провел рукой по волосам, блестящим от воды и бриолина. В сумраке выделялся его высокий белый лоб. Было уже два часа дня, и меня ждали домой, нам надо спешить и скорее найти машину его брата. Но тут внутри дома мы не чувствовали никакой спешки. Куда мы пойдем, в такой-то дождь? Лило как из ведра, оглушающий звук дождя словно снял с меня всю ответственность. Это обстоятельство непреодолимой силы стерло все мои планы, если они у меня вообще были.

– Но наблюдать за кострами я все равно люблю, – говорил Раффаэле. – Приятно слышать рев бензина, который порождает столб огня. Смотреть, как языки пламени растут вверх, обнимают постройку и лижут каждый ее спрятанный угол, пока она не ослабеет. И самое красивое – финальное разрушение того, что с таким трудом и любовью было построено.

Я бросила взгляд на собранную добычу: ветки деревьев, калитки, коробки и сломанные шкафы, в которых явно было множество ржавых гвоздей.

– А твои соседи не жалуются?

– На меня? – отозвался он свирепо, но потом улыбнулся, сверкнув в полутьме белыми зубами.

Нарочито медленно Раффаэеле протянул руку и расстегнул две верхние пуговицы моей куртки.

– Ты вся мокрая.

Капля дождя ползла по моей шее, словно кто-то проводил по коже холодным пальцем. А вот реальный палец Раффаэле, которым он провел по моей влажной коже вдоль ворота свитера и вдоль ключиц, наоборот, был горячим.

– И ведь холодно, – сказал он тихо, – я бы разжег огонь внутри тебя.

Все мое тело содрогнулось, как бывало, когда я слышала в первый раз хорошую песню. Внутри меня зажегся огонь. Я прекрасно понимала, что в устах Раффаэле эта фраза прозвучала так, словно он использовал ее не один раз, чтобы соблазнить какую-нибудь красотку. Но почему-то я была уверена, что он никогда ее не произносил. Нет, эти непристойные слова – не демонстрация его красноречия или обманчивого обаяния, это еще одно подтверждение его неспособности остановиться, затормозить. Раффаэле жил, подчиняясь импульсам. Если он чего-то хотел, он это делал, если думал что-то, то так и говорил. Никто со мной раньше так не разговаривал, так искренне и так грязно. Вдруг я позавидовала его непосредственности, я тоже могла бы быть такой же, и это осознание парадоксальным образом полностью сковало меня.

– А тот дом, в конце переулка? – пробормотала я. – Его тоже землетрясение разрушило?

– Все-то тебе надо знать! – сказал он с нетерпением и убрал палец. – Я сейчас тебе объясню, как тут, в Бронксе, все работает, окей? Здесь, когда идет дождь, настоящий дождь, он не просто поливает девочек, которые забрели сюда случайно в своих зеленых свитерах из тонкой шерсти и со своими книгами по дарвинизму. Нет, тут дождь обрушивается на Фаито, а гора сползает на нас и устраивает обвалы. Земля, камни и грязь – и так далее. Говорят, это все из-за нелегальной вырубки деревьев. Это территория Каморры, если ты еще не поняла.

Говорил Раффаэле насмешливо, но улыбался радостно. Ему нравилось мое неведение.

– Хорошо, что обвал разрушил этот дом. Он проклятый. Будешь хорошо себя вести, расскажу тебе как-нибудь эту историю.

– Обожаю твои истории.

– Ах, так ты меня обожаешь?

– Я этого не говорила.

– Нет, но подумала.