Американка

Анита рассказала, что они с Даниеле вместе уже девять лет, и все в Кастелламмаре это знают. Они не живут вместе только потому, что мать Даниеле очень старая и больная и он должен за ней присматривать. Но ничего страшного: когда каждый живет сам по себе, можно заниматься своими делами, не менять привычки и ритм жизни.

– Да, так ты сохраняешь свою свободу, – подтвердила я. Знаю, это была банальная фраза, из тех, что принято говорить в подобных обстоятельствах.

– Фрида, я родилась свободной и останусь такой навсегда. Дело не в том, теряю ли я свою свободу или нет. Я хочу жить с мужчиной, которого люблю, а жить отдельно – это жертва для меня. Но я люблю Даниеле так сильно, как еще не любила ни одного мужчину, тем более своего мужа. Поэтому если я готова отказаться от чего-то ради него, это мое решение. Понимаешь? Если любишь по-настоящему, приходится чем-то жертвовать, ты должен быть готов поставить все на карту.

Анита говорила о взрослой жизни. Я еще никогда ничем не рисковала ради любви, мне не приходилось ни от чего отказываться. Я уехала в чикагский аэропорт О’Хара без сожалений о тех двух месяцах, которые провела с Ноа. Между нами все было решено, и неизбежный укол в сердце не заставил меня передумать, а только усилил сладкую горечь расставания. Ноа был красив, слишком красив для меня, и из хорошей семьи. Он жил в небольшом доме, утопающем в кустах ежевики, и писал стихи – прекрасные, какие умеют писать только люди с восприимчивой, тонкой и мудрой не по годам душой. Я завидовала его способности выразить сложную мысль несколькими словами. Подобный талант наши одноклассники видели в моих карандашных зарисовках. Но Ноа был одарен по-настоящему. Из всех нежных и трогательных строк, которые он мне посвятил, только один образ оказался неудачным. Может, именно поэтому я его и запомнила:

Любить – значит попасть под грузовик с маргаритками.

Я все еще не понимала этот образ. И я не знала, почему Ноа пришла в голову такая жестокая ассоциация, когда он думал обо мне, о девушке, которая до него даже не целовалась. Наш первый поцелуй случился на школьной парковке рядом со спортивной площадкой. Был вечер после спектакля в честь конца года, и из шумного спортзала мы вышли в пропитанную дождем тишину. Без предупреждения Ноа остановил меня под фонарем. В его свете трава казалась неестественно зеленой, а машины металлически блестели. Ноа посмотрел мне в глаза и едва коснулся большим пальцем моих губ.

Ему не нужно было ничего говорить, я тоже знала, что момент настал. Мы не могли вечно держаться за руки и просто смотреть друг на друга. Но я не умела целоваться. Перспектива приникнуть ртом ко рту другого человека ужасала меня настолько, что я дрожала, несмотря на надетую сверху кофту и теплую погоду.

– Иди сюда, – прошептал Ноа, – я тебя согрею.

Он взял на себя роль мудрого взрослого: было понятно, что, в отличие от меня, Ноа, хоть и считался интровертом, отлично знал, как надо целоваться. Как же он был красив в свете фонаря: пепельно-светлые волосы и ясные глаза, зеленые, как берега реки Дью-Пейдж. Я хотела довериться ему, но от напряжения не могла пошевелиться, и у меня пропало всякое желание до него дотрагиваться.

– Мне не холодно.

– Боишься?

– Наверно.

– Боишься меня поцеловать?

– Да.

– Это легко, не волнуйся, – сказал Ноа с бесконечным терпением и безо всякого превосходства. – Подойди поближе. Вот так, молодец. Теперь представь, что ты целуешь в губы маму.

У меня вырвался нервный смешок, и я подалась назад, но Ноа нежно взял меня за руку.

– А что, ты не целуешь маму в губы? Я целую.

– Я тоже.

– Отлично, вот и поцелуй меня. Но не отдаляйся сразу, – он понизил голос, – а потом закрой рот.

– Хорошо.

Я выпрямила руки вдоль тела и зажмурилась, словно собиралась прыгнуть с мостика в бассейн. Однако как только Ноа дотронулся до моей щеки, как только я почувствовала уверенное движение его горячей ладони, я в панике сделала шаг назад.

– У меня не получится.

– Получится. Давай еще раз.

С этой чертой характера Ноа я была еще не знакома. Я подумала, что мне не повезло познакомиться с человеком, который был настолько готов идти дальше. Мы были сверстниками, ходили вместе на занятия по английской литературе, но в тот момент я чувствовала себя настолько младше, что это казалось даже неприлично. Как будто я была давно и тайно влюбленной в него подружкой младшей сестры. И все же где-то глубоко в душе я чувствовала, что дело не в поцелуе, который я уже умудрилась окончательно испортить. Этим теплым вечером я дрожала, потому что стояла на пороге чего-то нового. И была уверена, что, если не удастся преодолеть его сейчас, меня просто парализует, моя жизнь застынет на одном месте. Поэтому я и стояла на этой парковке вместо того, чтобы вежливо попросить своего молодого человека отвести меня домой. И Ноа, будучи невероятно восприимчивым, понял мое состояние, почувствовал его. Он хотел помочь мне перешагнуть через порог и с максимальной нежностью подталкивал к действию.

Мне понадобилась еще пара попыток, чтобы набраться мужества и хотя бы не отдаляться от Ноа. Я не закрывала глаза и в назойливом свете фонаря видела его веснушки на носу и черные влажные, словно после душа, ресницы. Кажется, я никогда не стояла так близко к другому человеку. Раньше я иногда у зеркала целовала свое отражение, но губы Ноа были не из стекла, они были мягкие и теплые, даже горячие. В тот момент мне хотелось не столько поцеловать его, сколько раствориться в нем, исчезнуть и заглушить все бессмысленные мысли и фразы, которые крутились в моей голове. Я закрыла глаза и открыла рот…

– Это что ты делаешь с фенхелем? – сказала Анита. – Вот эту часть надо выкинуть, а то мы ее будем жевать до вечера, как овцы.

– Извини.

– Наверное, ты никогда не имела дела с фенхелями и не знаешь, как себя с ними вести? – Анита довольно рассмеялась и отобрала у меня нож.

Она подшучивала надо мной

[10]

[В итальянском языке слово «finocchio» (фенхель) является также грубым названием мужчины-гомосексуалиста.]

, и на этот раз мое недостаточное знание языка только отчасти защитило меня от боли, которую я почувствовала. Что я такого сделала? История про грязные ноги меня отчасти позабавила, но сейчас упрек Аниты показался несправедливым. Особенно если вспомнить утреннюю поездку в Граньяно, когда Анита разоткровенничалась со мной… Стало обидно.