Страница 175 из 248
Старик неожиданно сделал шаг вперед, и закаленный в боях гнедой «капитана», будто испугавшись чего-то, вдруг отшатнулся в сторону, нервно кося на монаха лиловым глазом. Венецианцу пришлось приложить усилия, чтобы успокоить коня. Несколько телохранителей с короткими обоюдоострыми мечами выскочили навстречу монаху, не подпуская его ближе. Он усмехнулся и остановился, спокойно сложив руки ладонями на груди.
— Что мне ваш дож? Такой же предатель и грешник, как и папа. С нами Господь Спаситель наш Иисус и его святые апостолы! Если вы попытаетесь войти в храм, я прокляну вас и предам анафеме! Уходите, пока проклятие не пало на ваши головы!
— Ладно же! Я теряю с ними время! Посмотрим, что ты сейчас запоешь! — разозленный венецианец махнул рукой сержанту «арсеналотти», тот в свою очередь что-то коротко скомандовал, и арбалетчики произвели залп. Монахи падали на землю молча, не выпустив из рук хоругви и кресты. К ним бросились телохранители и добили раненых мечами.
Библиотекарь стоял, по-прежнему сложив руки на груди, и, низко склонив голову, молился за упокой души своих собратьев.
— А что с этим делать, капитан? — поинтересовался у Санудо один из его помощников, вернувшись к командиру и вытирая свой длинный кинжал об оторванный от чьей-то рясы кусок ткани. — Перерезать и ему глотку?
— А кто откроет нам дверь? Сами мы провозимся несколько часов. Оставьте его пока в живых, — сквозь зубы процедил «капитан». — Он что-то там говорил про пытки? Вот и поглядим, кто из нас двоих больше о них знает! — и, повернувшись к своему спутнику, раздраженно добавил: — Вот видите, синьор, я давно и хорошо знаю греков: они твердолобы и упрямы. Здравого смысла от них мы не дождемся. Так и этот монах: только и знает, что бормотать о каком-то проклятии! Но посмотрим, что он запоет под пытками! Я буду отрубать ему руки и ноги по частям, пока он не скажет, как попасть в храмовую сокровищницу…
Огромные клубы черного дыма от пожарища почти отвесно поднимались в голубое небо над Босфором, откуда на головы многочисленных беженцев, покидавших город пешим ходом и на лодках, хлопьями валил пепел. Венецианцы великодушно дали им уйти беспрепятственно, но не ранее, чем караульные у городских стен обшарили котомки несчастных в поисках припрятанных драгоценностей.
От городских ворот в бухту Золотого рога направлялась пестрая толпа рыдающих от горя женщин, растерянных и поникших мужчин, груженных жалким скарбом, детей, поскуливающих от страха, надсадно кашляющих и в ужасе оглядывающихся на горящий город, — пепел не давал им спокойно дышать — стариков, что еле брели, то и дело опускаясь на землю, припадая к ней всем телом, содрогавшимся в рыданиях. Кого-то из них поднимали родственники, сами обессиленные и истерзанные, ставили на ноги и вели за собой из последних сил, но многие так и оставались лежать без чувств на земле.
Несколько часов спустя, молодой человек в рваном плаще с капюшоном, что скрывал его испачканное сажей лицо, отделился от людского потока.
Остановившись на мгновение, он оглянулся на пылающий город, оставшийся вдалеке, где за огромными стенами виднелись купола Святой Софии и Храма Святых Апостолов. Юноша сотворил короткую молитву, перекрестился на купола храмов, тяжело вздохнул, поправил торбу с книгами и побрел дальше. Он не мог знать, что венецианцы смогли попасть внутрь церкви только к полуночи, подведя под двери храма тяжелый таран.
Но все это время, пока они крушили стену и ворота, маленькая пестрая собачонка досаждала им тоскливым пронзительным воем, сидя в отдалении над истерзанным телом старого монаха. Она выла, не переставая, всю ночь напролет, отчего-то вселяя суеверный ужас в сердца бывалых гвардейцев. И лишь только к утру, с первыми лучами солнца, вой прекратился.