Паруса над Забвением

— Твоё место. Не мешайся.

Он лёг на жёсткие доски, подложив под голову свёрнутую куртку. Спина пульсировала. Руки дрожали. Тело болело целиком, будто его разобрали и собрали неправильно. Где-то наверху скрипел корабль. Волны били в борт. И в темноте, впервые за весь день, к нему пришла чёткая, ясная мысль, без сарказма и самообмана: если это кино — оно зашло слишком далеко. А если нет… — тогда он даже не знал, что и думать.

Он закрыл глаза.

И уснул мгновенно, как падают в обморок.

Море за бортом глухо шумело, скрипели снасти

и только корабельные крысы шныряли ища съестные остатки.

Так закончился его первый день в должности юнги.

Глава 6. Солёный экзамен

Утром Олега разбудили пинками.

Не сразу — сначала один, будто проверяя, жив ли. Потом второй, уже злее. Сапог врезался в бок, и Олег с хрипом выдохнул, инстинктивно свернувшись, словно хотел защитить то, что защитить уже было невозможно.

— Вставай, падаль, — прорычал боцман.

Голос доносился как из воды — глухо, с эхом. Олег попытался открыть глаза, но веки будто были склеены. Всё тело ныло так, словно его вчера били мешком с песком: тупо, равномерно, без перерыва. Болело всё — спина, рёбра, плечи, бёдра, даже пальцы ног. Он не мог понять, что именно болит сильнее, потому что болело сразу всё.

— Я сказал — вставай!

Очередной пинок пришёлся в поясницу. Олег застонал и всё-таки разлепил глаза. В кубрике было сумрачно, но уже не совсем темно: где-то наверху рождалось утро. Матросы спали — кто в гамаках, кто прямо на нарах, кто, свесив руку, будто мёртвый, было слышно сонное бормотание, храп и стоны.

— Давай, юнга. День сам себя не отработает.

Он с трудом сел. Голова закружилась, мир поплыл, но он успел ухватиться за край лавки. Подняться оказалось куда сложнее, чем он думал: ноги не слушались, мышцы будто не принадлежали ему.

— Быстрее!

Он встал. Вернее, попытался. Его качнуло, но боцман схватил его за шиворот и рывком поставил на ноги.

— За мной.

Олег поплёлся следом. Каждый шаг отдавался болью, но он уже знал: если остановится — будет хуже. Они вышли на палубу. Утро было серым, прохладным. Солнце только-только окрашивало край горизонта бледной полосой, море было спокойным, почти масляным. Большая часть команды ещё спала, лишь вахтенные возились у снастей, лениво переговариваясь.

Боцман повёл его к корме, туда, где над водой нависала грубая деревянная конструкция.

— Вот, — сказал он и остановился.

Олег не сразу понял, что именно перед ним. Отхожее место на корабле представляло собой узкий деревянный выступ, вынесенный за борт, с прорезью в досках. Никаких стен — только низкие борта, чтобы не соскользнуть в море. Всё содержимое падало прямо вниз, в воду. Но за долгие недели и месяцы плавания доски были покрыты засохшими и свежими следами, в щелях между ними застревала грязь, а под настилом скапливалась густая, смердящая масса, которую не всегда уносили волны. Запах ударил сразу— тяжёлый, сладковатый, густой — такой, от которого перехватывает дыхание и подкатывает тошнота.

— Вот тебе на сегодня первое задание юнга, ты должен вычистить дерьмо, как следует, сделаешь плохо получишь плетей.— Буднично сказал боцман.

Он сунул Олегу в руки ведро, деревянный скребок и тряпьё, когда-то бывшее парусиной.

— Вперёд.

Олег посмотрел на это, потом на боцмана.

— Я… — голос сорвался. — Я не буду этого делать.

Ответ последовал мгновенно. Тычок в печень был таким точным, что из него вышибло воздух. Он согнулся, задыхаясь, и тут же получил второй — под рёбра. Ноги подкосились, и он упал на колени прямо возле края.

— Будешь, — спокойно сказал боцман.

Хлыст свистнул коротко, лениво. Удар пришёлся по спине — не сильный, но достаточно болезненный, чтобы напомнить о вчерашних ранах.

— Или хочешь ещё?

Олег замотал головой. Его мутило. Глаза слезились не от слёз — от вони. Он наклонился, запах стал невыносимым. Его вывернуло сразу, резко, болезненно. Желудок был пуст, и из него вышла лишь жёлтая горькая жидкость, оставив во рту вкус желчи. Его трясло, но боцман стоял рядом, не двигаясь.

— Работай.

Юнги чистили нужники голыми руками или грубым тряпьём, соскребая всё, что прилипло к доскам, выгребая застрявшие экскременты между балок и скидывая это в море. Вода смывала не всё. Приходилось тереть, ковырять, давить рвотные позывы.

Олег работал, задыхаясь, кашляя, сгибаясь пополам. Его снова и снова выворачивало, но остановиться он не мог.

Постепенно начали подходить матросы.

Один, зевая, устроился прямо рядом, расстегнул штаны, не глядя вниз и начал мочиться едва не облив Олега, потом сплюнул. Второй встал рядом и тоже начал мочиться, но специально пытался попасть в Олега, однако ветер относил струю в сторону и на него попало лишь несколько брызг. Никто не обращал на него внимания, матросы подходили, делали свои дела и уходили по своим делам. Он был частью грязи, частью корабля, чем-то вроде ведра или скребка.

Когда всё было закончено, Олег сидел на корточках, обессиленный, с пустым взглядом. Его одежда пропиталась вонью так, что казалось — она въелась в кожу.

— Окатить, — приказал боцман.

Два матроса без слов взяли вёдра и вылили на него морскую воду. Потом ещё. И ещё. Вода была ледяной. Он задохнулся, застонал, но холод странным образом отрезвил. Боль в мышцах притупилась, мысли стали чуть яснее.

Ему бросили другую одежду — штаны и рубаху, грубые, явно ношенные. Они пахли плесенью и потом, но были сухими.

— Одевайся. И бегом в камбуз.

Камбуз находился ниже палубы, ближе к носу. Это было тесное, закопчённое помещение с очагом, где в железных котлах варилась похлёбка. Запахи смешивались: дым, жир, солонина, прокисшее пиво.

Юнга здесь был на побегушках. Он носил миски, подавал еду, убирал со столов, вытирал пролитое. Матросы ели молча, жадно. Если он задерживался — получал тычок. Если проливал — окрик.

— Шевелись! — Ты что, уснул?! —Быстрее, червь!

После того как все поели, ему сунули миску. В ней была жидкая похлёбка из воды, крупы и обрезков солонины. Кусок сухаря. Он ел быстро, не чувствуя вкуса.

Потом поднялся ветер. Сначала это был лёгкий, приятный ветерок, но потом он окреп, корабль ожил и сразу посыпались команды одна за другой.

— Поднять паруса! — На реи!

Олег смотрел вверх. Мачты уходили в небо, канаты тянулись, как паутина. Матросы взбирались легко, привычно. Его толкнули к снастям.

— За ними!