Страница 298 из 303
Часть девятнадцатая
Жизнь — это сон!
Такуан Сохо
— Умирать? Сегодня?! С чего бы вдруг? У меня вовсе нет такого желания! — приподнявшись на локте, с досадой воскликнул старый монах, услышав от ученика, что в храм Токай-дзи прибыл посланник сёгуна Токугава Иэмицу, готовый «записать последние слова умирающего». — Что за глупости? Пока я не вижу знамений. Цветы не облетают, не звучит флейта. Никаких чудес не происходит! Сёгуну так не терпится получить мой
дзисэй
?
[111]
[Последняя эмоция умирающего, записанная в поэтической форме, своего рода автонекролог — прим. автора]
Придется подождать!
Такуан Осё
[112]
[Монах Такуан, как звали Такуана Сохо, отказавшегося от любых других званий и должностей — прим. автора]
раздраженно махнул рукой, прогоняя ученика, что отвлек его от размышлений, и снова улегся на циновку.
Тот ушел расстроенным: учитель снова был не в духе, как и вчера, когда к нему вызвали лучшего китайского врача из столицы. Прогнал, тоже не захотел даже разговаривать со столичной знаменитостью, хотя приехавшего издалека доктора сопровождали двое помощников с целым ящиком чудодейственных китайских снадобий, по слухам, укрепляющих тело и продлевающих жизнь. Сказал доктору: «Мешаете мне медитировать! Ваша медицина мне ни к чему!» Родственникам упрямца после такого неласкового приема пришлось долго извиняться перед рассерженным светилом медицинской науки, насупленно смотревшим на них свысока сквозь синие очки и раздраженно постукивавшим веером. Доктор добирался из Эдо в Токай-дзи, расположенный в местечке Синагава, целый день в мерзкую зимнюю погоду. Одежда его отсырела от снега, обувь промокла, а сам он замерз на холодном ветру и рассчитывал совсем на другой прием. Пришлось заплатить как за полное лечение и предложить доктору и его помощникам задержаться при храме на денек-другой: и с дороги отдохнуть, согреться и утолить голод да и подождать немного — вдруг настроение знаменитого пациента изменится. Не пропадать же зря китайским снадобьям!
Самому известному буддийскому монаху сёгуната, которому всячески благоволил сам Иэмицу, внук великого Токугава Иэясу, уже с неделю всерьез нездоровилось. Позавчера, в течение дня, он даже дважды потерял сознание, попытавшись самостоятельно встать со своей циновки, и встревоженные родственники, прибывшие в храм загодя, специально, чтобы ухаживать за стариком, — шутка ли, семьдесят два года! — немедленно послали за лучшим врачом и заодно снарядили гонца к бакуфу с известием, что его духовный наставник, судя по всему, стоит на самом пороге Нирваны, готовый отправиться в Вечность. Сёгун тотчас же отправил в Токай-дзи своего посланника, близкое доверенное лицо, строго-настрого наказав ему запечатлеть последние слова старого монаха, к которому испытывал безмерное уважение.
О том, что мастер Дзэн имеет огромное влияние на сёгуна, знали все. Но также было известно, что своим влиянием на повелителя Такуан Осё никогда не пользовался в личных целях. Многие буддийские монастыри и храмы, разрушенные ранее, были восстановлены по доброй воле Иэмицу, многим были возвращены отнятые прежними сёгунами привилегии, но сам Такуан Сохо не принял от правителя ничего: ни должности, ни богатства, ни власти, которыми бакуфу был бы и рад наделить своего духовного учителя, советника и просто старшего товарища.
Такуан был настолько равнодушен к земным сокровищам, что ни золото, ни серебро его нисколько не волновали. «Для жизни вполне достаточно одной чашки риса в день!» — говорил он, путешествуя пешком по стране и зарабатывая на пропитание тем, что переписывал книги и проповедовал буддизм. В пути он жил подаянием, с благодарностью принимая скудные пожертвования простых людей, пришедших послушать его проповеди. Такуан, зная жизнь деревенских бедняков не по наслышке, всегда говорил просто и понятно, находя самый короткий путь к сердцам своих слушателей. Образ жизни он вел самый простой и скромный, что также укрепляло последователей в правоте его слов, которые не расходились с делом. Часто бывало и так, что, постирав свою единственную монашескую мантию, он вынужденно запирался в келье до следующего дня в ожидании, пока она не высохнет.
Однажды Иэмицу, стремясь подчеркнуть свое искреннее расположение к Такуану, даже лично провел для него чайную церемонию, желая продемонстрировать мастеру Дзэн богатую коллекцию редчайших старинных чайных приборов. Никогда ранее и никогда после этого ни один буддийский монах не удостаивался такой высокой чести… Во время церемонии сёгун предложил Такуану построить для него храм и передать в собственность рисовые поля вокруг, но монах снова отказался.
После долгих скитаний Такуан поселился здесь, в небольшом храме Токай-дзи, работая над своими сочинениями и ведя переписку с известными мастерами клинка, такими как Ягю Мунэнори, Оно Тадааки и Миямото Мусаши. А еще к старому монаху постоянно шли люди, шли каждый день, чтобы выслушать мудрость Дзэн. Но вот уже неделю как посетителей к нему не допускали: Такуан Осё был слишком слаб и не мог подолгу говорить. Он часами молча лежал на своей старой циновке, смежив веки и о чем-то размышляя.
Сидевший за
фусума
— раздвижной стенкой — прибывший посланник сёгуна, державший в готовности кисть, которую он обмакнул в тушь и уже занес над листом бумаги
васи
,
[113]
[Дорогая, в отличие от дешевой рисовой, традиционная японская бумага из волокон коры гампи — прим. автора]
пребывал в глубоком смущении. Ему казалось, что великий мастер Дзэн, автор трактатов «Тайное писание о непоколебимой мудрости», «Ясное звучание самоцветов» и «Хроники меча Тайа» на пороге Вечности должен был произнести что-то иное, наполненное глубоким и торжественным смыслом, более приличествующее ситуации, нежели просто недовольное старческое брюзжание. Но, может, момент еще просто не настал, и слова Истины еще слетят с уст старого монаха? Посланник решил запастись терпением и ждать.
Он знал, что первым делом, когда он вернется в Эдо, сёгун призовет его к себе и потребует детального отчета о произошедшем. Отправляя своего посланника, Иэмицу дал понять, что и сам хотел бы немедленно навестить своего духовного учителя, как он уже делал это ранее, но важные государственные дела задерживали его в столице как минимум еще на пять дней. А за эти пять дней, плюс два дня на зимнюю дорогу до Токай-дзи, которые уйдут на то, чтобы бакуфу со свитой и охраной из числа самых преданных самураев добрались до Синагавы, — может случиться всякое