Страница 291 из 303
Совсем недавно на горных склонах провинции отцвела сакура. Сладковато-терпкий аромат цветущих вишневых и сливовых деревьев все еще витал в воздухе, особенно вдоль лесной дороги, по обочинам которой весенний ветер намел целые сугробы из лепестков нежных белых и розовых тонов. Днем лепестки прели на солнце, источая густые и дурманящие ароматы. Время от времени порывы ветра, приходившего с гор, взметали эту бело-розовую массу в воздух над дорогой, и она постепенно оседала снова, падая на землю и медленно кружась, словно густые хлопья снега холодной зимой.
Пытаясь забраться на очередной холм, конь под седоком вдруг споткнулся, захрипел, задрожал, задние ноги его подломились, и он начал быстро заваливаться назад и вбок. Гонец едва успел спрыгнуть. Приземлившись на ноги рядом с упавшим жеребцом, молодой самурай всхлипнул от отчаяния. Конь жалобно ржал, его била крупная дрожь, глаза дико косили. Правая передняя нога его попала в яму и была сломана. Было ясно, что он уже не поднимется.
Юноша бережно погладил коня по взмокшей шее, давя в себе горькие всхлипы, быстрой скороговоркой произнес что-то успокаивающее, а затем обнажил танто и стремительным коротким взмахом перерезал животному горло. Струя темной крови хлынула на нежные лепестки сакуры, рассыпанные ветром по дороге, стремительно меняя их цвет от бело-розового к темно-бордовому… Лишь дождавшись, пока конь перестанет вздрагивать совершенно, гонец сотворил молитву бодхисаттве Каннон, прося ее о милосердии. После чего снял притороченную к седлу дорожную суму, закинул ее за спину, накрепко связав тесемки у себя на груди, поправил оружие за поясом и, пошатываясь от усталости, побежал вперед, твердо решив, что он или доставит господину сообщение сегодня же до заката, или на рассвете совершит
сэппуку
, смыв позор и бесчестье своей кровью.
Ставка главного министра провинции Миямото Йори находилась на холме, сразу за лесом и была организована по всем правилам военного стратегического искусства. Вокруг ставки в несколько рядов были выставлены дозорные — вооруженные нагинатами самураи, а конные патрули регулярно объезжали территорию, стараясь не дать ни малейшей возможности для вражеских лазутчиков пробраться на территорию военного лагеря.
Сегодня господин главный министр проводил с утра смотр войск, после которого последовало совещание с главными военачальниками даймё. В провинции снова стало неспокойно: мятежных феодалов, что были готовы войти в сговор с китайцами с материка против власти сёгуната, по приказу бакуфу необходимо было немедленно привести к покорности, при этом главные предатели должны быть казнены, а остальные — присягнуть на верность сёгуну и пополнить ряды армии даймё.
Выступление против мятежников, засевших в своих родовых замках-крепостях, планировалось со дня на день. Миямото Йори два дня назад отправил весть об этом своему отцу Миямото Мусаши, приглашая его принять участие в боевых действиях, как и раньше, в качестве главного советника в ставке даймё, и вот уже второй день с нетерпением ожидал ответа.
Йори — рослый и сильный мужчина в самом расцвете лет — сидел на возвышении, держа в руках военный веер, в окружении своих военачальников и телохранителей, молча выслушивая доклады своих помощников, когда вдруг со стороны леса раздались крики стражников, выставленных в боевое охранение.
— Что там еще такое? Что за шум? — недовольно поморщился главный министр, коротким взмахом веера подзывая к себе начальника охраны. — Выяснить в чем дело!
Самурай поклонился, затем отдал распоряжение стоявшему рядом всаднику, и тот быстро ускакал в направлении леса. По дороге к нему присоединились еще двое конных.
Спустя некоторое время у ставки показалась странная процессия: три всадника с луками наизготовку медленно сопровождали молодого самурая, который, едва ли не падая на землю от усталости, неверными шагами ступал вперед. Всадники не спускали с самурая глаз, при этом держась от него на безопасном расстоянии. У подножия холма процессия остановилась. Начальник охраны спустился вниз, выслушал самурая и бегом вернулся обратно.
— Это вестовой из Рейгендо, скорее всего, с донесением от вашего отца, — быстро доложил он главному министру. — Стражники заметили его выходящим из леса и пытались не пустить к ставке. Когда он заявил, что у него донесение для главного министра, ему не поверили: решили, что он лазутчик мятежников. Тогда он схватился за меч и крикнул, что будет пробиваться с боем. Лошадь его пала, сам он едва жив от усталости. В последний момент заметили на его одежде
мон
[106]
[Отличительный знак — яп. — прим. автора]
семьи Огасавара, весь в пыли. Прикажете забрать у него донесение?
— Нет, — подумав, ответил главный министр. — Подведите его!
Увидев перед собой гонца, едва стоявшего на ногах, главный министр строго спросил:
— Ваше имя и род занятий?
— Ямадзаки Кэнсин, господин! — последовал хриплый ответ. — Я служу господину Огасавара Тададзане в качестве гонца. Мой конь сломал ногу и пал. Но я дал клятву доставить вам это донесение до заката.
— Вы успели, Ямадзаки Кэнсин, — смягчившись, произнес Йори. — Ваша клятва исполнена. Ваша искренняя решимость делает вам честь. Можете вложить свой меч в ножны и вручить мне донесение. Я жду его уже два дня.
Гонец, упав на одно колено, дрожащей рукой рванул тесемки на груди, снял со спины походную суму, вынул деревянный футляр и с поклоном передал его подошедшему начальнику охраны, а тот — вручил футляр главному министру.
Йори быстро раскрыл футляр, достал письмо и молча прочел. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Закончив читать, он перевел взгляд на стоявшего перед ним гонца и медленно произнес:
— Ваше отношение к службе выше всяческих похвал. Вам выдадут нового коня из моей личной конюшни. Я благодарю вас, Ямадзаки Кэнсин, вы свободны!
Провожая взглядом гонца, медленно спускавшегося с холма, и пытаясь проглотить горький комок, застрявший в горле, Миямото Йори мысленно вернулся к письму. Оно гласило:
«
Главному министру провинции Кокура, господину Миямото Йори от настоятеля храма Рейгендо. Сообщаю вам, что Нитэн Дораку, известный в миру как кенсей Миямото Симмэн Мусаши-но-Ками Фудзивара-но-Гэнсин ушел в Нирвану в девятнадцатый день пятого месяца второго года эры Сёхо
[107]
[19 мая 1645 года — прим. автора]