Страница 226 из 303
Японец смотрел на последний рулон циновок, который быстро уносили распорядители, выставляя мишени для нового бойца.
Условиями допускалось, что чисто срубленная часть
вара
повисала на нескольких соломинах внешней циновки в дань вековой традиции
кайсяку
— ассистированию при
сэппуку
— когда отрубленная голова повисала на лоскуте кожи. Если голова отлетала далеко в сторону, — это воспринималось как неуважение к покойному.
Но это соревнования по
тамэсигири
на приз, и здесь надо рубить начисто! И японец не совершит такой оплошности.
Глухо ударил барабан, подавая сигнал. Хищной черной пантерой японец прыгнул вперед. Он двигался так стремительно, что успевал наносить несколько ударов обеими руками по одной мишени, затрачивая при этом значительно меньше времени, чем Алекс. Еще два удара — и рухнули два последних рулона из шести циновок. Остался один — самый толстый рулон
вара
. Последний удар — и все будет кончено: он выиграет состязание!
Внезапно японец словно наткнулся на невидимое препятствие…
Чего он медлит, недоуменно подумал Смолев, почему не рубит?..
Лицо Изаму побагровело. Но вот он с видимым Алексу усилием все-таки вскинул меч — ту самую катану Тишкина — но, вместо того, чтобы нанести последний и решающий удар, вдруг вздрогнул всем телом, обмяк, колени его подогнулись, и он безжизненно опустился рядом с
вара,
безвольно склонив голову на грудь.
Возникла пауза. Зал беспокойно зашумел. По знаку Манна к японцу бросились «распорядители» в повязках. Один из них приложил руку к шее самурая и, спустя минуту, отрицательно покачал головой, подавая знак генералу. Быстро подошел Фудзивара-сенсей, осторожно взял из обессилевших рук советника по культуре оба клинка и, бережно держа, унес их к судейскому столу.
«Распорядители» быстро подняли тело японца и унесли в дальнюю раздевалку. Туда уже спешил врач. По решению судей программа соревнований была завершена, и наступило время для награждения участников.
Через пятнадцать минут вышедший из дверей раздевалки генерал Манн достал из кармана мобильный телефон и мрачно произнес в него по-гречески: «Операция „Азиат“ завершена. Всем отбой!»
Часть девятнадцатая
Жизнь — это сон!
Такуан Сохо
— Умирать? Сегодня?! С чего бы вдруг? У меня вовсе нет такого желания! — приподнявшись на локте, с досадой воскликнул старый монах, услышав от ученика, что в храм Токай-дзи прибыл посланник сёгуна Токугава Иэмицу, готовый «записать последние слова умирающего». — Что за глупости? Пока я не вижу знамений. Цветы не облетают, не звучит флейта. Никаких чудес не происходит! Сёгуну так не терпится получить мой
дзисэй
?
[111]
[Последняя эмоция умирающего, записанная в поэтической форме, своего рода автонекролог — прим. автора]
Придется подождать!
Такуан Осё
[112]
[Монах Такуан, как звали Такуана Сохо, отказавшегося от любых других званий и должностей — прим. автора]
раздраженно махнул рукой, прогоняя ученика, что отвлек его от размышлений, и снова улегся на циновку.
Тот ушел расстроенным: учитель снова был не в духе, как и вчера, когда к нему вызвали лучшего китайского врача из столицы. Прогнал, тоже не захотел даже разговаривать со столичной знаменитостью, хотя приехавшего издалека доктора сопровождали двое помощников с целым ящиком чудодейственных китайских снадобий, по слухам, укрепляющих тело и продлевающих жизнь. Сказал доктору: «Мешаете мне медитировать! Ваша медицина мне ни к чему!» Родственникам упрямца после такого неласкового приема пришлось долго извиняться перед рассерженным светилом медицинской науки, насупленно смотревшим на них свысока сквозь синие очки и раздраженно постукивавшим веером. Доктор добирался из Эдо в Токай-дзи, расположенный в местечке Синагава, целый день в мерзкую зимнюю погоду. Одежда его отсырела от снега, обувь промокла, а сам он замерз на холодном ветру и рассчитывал совсем на другой прием. Пришлось заплатить как за полное лечение и предложить доктору и его помощникам задержаться при храме на денек-другой: и с дороги отдохнуть, согреться и утолить голод да и подождать немного — вдруг настроение знаменитого пациента изменится. Не пропадать же зря китайским снадобьям!
Самому известному буддийскому монаху сёгуната, которому всячески благоволил сам Иэмицу, внук великого Токугава Иэясу, уже с неделю всерьез нездоровилось. Позавчера, в течение дня, он даже дважды потерял сознание, попытавшись самостоятельно встать со своей циновки, и встревоженные родственники, прибывшие в храм загодя, специально, чтобы ухаживать за стариком, — шутка ли, семьдесят два года! — немедленно послали за лучшим врачом и заодно снарядили гонца к бакуфу с известием, что его духовный наставник, судя по всему, стоит на самом пороге Нирваны, готовый отправиться в Вечность. Сёгун тотчас же отправил в Токай-дзи своего посланника, близкое доверенное лицо, строго-настрого наказав ему запечатлеть последние слова старого монаха, к которому испытывал безмерное уважение.
О том, что мастер Дзэн имеет огромное влияние на сёгуна, знали все. Но также было известно, что своим влиянием на повелителя Такуан Осё никогда не пользовался в личных целях. Многие буддийские монастыри и храмы, разрушенные ранее, были восстановлены по доброй воле Иэмицу, многим были возвращены отнятые прежними сёгунами привилегии, но сам Такуан Сохо не принял от правителя ничего: ни должности, ни богатства, ни власти, которыми бакуфу был бы и рад наделить своего духовного учителя, советника и просто старшего товарища.
Такуан был настолько равнодушен к земным сокровищам, что ни золото, ни серебро его нисколько не волновали. «Для жизни вполне достаточно одной чашки риса в день!» — говорил он, путешествуя пешком по стране и зарабатывая на пропитание тем, что переписывал книги и проповедовал буддизм. В пути он жил подаянием, с благодарностью принимая скудные пожертвования простых людей, пришедших послушать его проповеди. Такуан, зная жизнь деревенских бедняков не по наслышке, всегда говорил просто и понятно, находя самый короткий путь к сердцам своих слушателей. Образ жизни он вел самый простой и скромный, что также укрепляло последователей в правоте его слов, которые не расходились с делом. Часто бывало и так, что, постирав свою единственную монашескую мантию, он вынужденно запирался в келье до следующего дня в ожидании, пока она не высохнет.